НЕДЕЛЬНЫЕ ЧТЕНИЯ ТОРЫ  

 

 

ДВАРИМ

 

 

 

НЕ  УБИЙ  («Ваэтханан» 5760)

 

Верховная заповедь

 

В главе “Ваэтханан” Моше повторяет  историю получения Торы и пересказывает десять заповедей: “И приблизились вы и стали под горою, а гора горела огнем до сердца небес - мрак, облако и мгла. И говорил Господь вам из среды огня: голос слов вы слышали, но образа не видели, только голос. И объявил Он вам завет Свой, который повелел вам исполнять, десятисловие, и написал его на двух скрижалях каменных” (4.12-13).

“Лицом к лицу говорил Господь с вами на горе из среды огня; а я стоял между Господом и вами в то время, чтобы пересказать вам слово Господне, - ибо вы боялись огня и не восходили на гору, - Он сказал: Я Господь Бог твой,  который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства, да не будет у тебя богов других, кроме Меня. Не делай кумира... Не произноси имени Господа, Бога твоего попусту... Соблюдай день субботний... Чти отца твоего и мать твою... Не убивай, и не прелюбодействуй, и не кради и не свидетельствуй ложно... и не желай жены ближнего твоего...” (5.4-18)

Десять заповедей считаются основой всех остальных. Другими словами, шестьсот тринадцать заповедей признаются своеобразной детализацией десяти.

Но при этом стоит отметить, что заповедь “не убий” выделяется даже в этой десятке. В Торе написано: “кто злонамеренно умертвит ближнего своего лукаво, то от жертвенника Моего бери его на смерть” (Шмот 21.14). Это право распространялось даже на священника,  участвующего в богослужении. Иными словами, откровенный и наглый убийца не может найти укрытие даже у жертвенника, не может рассчитывать на то, что его преступление покроет святость Храма. Во второй главе  первой книги Мелахим описывается именно такой случай: военачальник Йоав пытался найти укрытие в Храме, но царь Шломо все же казнил его, так как Йоав убил двух человек. Причем об этом праве “брать от жертвенника” не сказано по отношению ни к какому другому преступлению.

Три греха: идолослужение, убийство и кровосмешение (в этот запрет включена так же и связь с замужней женщиной) считаются иудаизмом самыми тяжкими. О них сказано: “умри, но не преступи”. Но как мы видим, в определенном смысле убийство отмечено особой строгостью даже в этом узком кругу особо тяжких грехов.

Если ты можешь спасти свою жизнь ценою убийства другого человека (обычный способ вербовки палачей), то ты не имеешь права этого делать, ибо, как сказано в Гемаре: “твоя кровь не краснее крови другого”. 

Итак, твоя кровь так же красна, как и кровь другого, но все же ты должен ее пролить, лишь бы не оказаться причастным к убийству, лишь бы самому не посягнуть на святость человеческой жизни! Этот парадокс стоит того, чтобы его попытаться дополнительно  осмыслить.

 

Платонический анализ

 

В самом деле,  если пролитие крови неизбежно, то почему предпочтительнее, чтобы это была наша кровь, а не кровь другого? Ведь они одинаково красны. Значит, все дело упирается в категорическое нежелание человека втягиваться в убийство, лишать кого-то жизни.

У нас в мире может быть невыполненная важная миссия, у нас могут быть чрезвычайно серьезные обязательства, но все это отступает: мы должны умереть, но только не лишить жизни человека, миссия которого, возможно, уже выполнена, и у которого может не иметься никаких обязательств.

Прежде чем попытаться вдуматься в то, с чем связан императив “не убий”, я бы хотел обратить внимание на то, что отношение современного человека к убийству приблизилось к традиционно-иудейскому.

Возможно, в разные эпохи и в разных  культурах по-разному оценивалось значение каждой из десяти заповедей, но нет сомнения, что в Новое время наиболее важное значение стала приобретать именно заповедь “не убий”. Современный человек из одного только любопытства может принять участие в любом (неизуверском) языческом культе, это будет для него всего лишь волнующим соприкосновением с “востоком”. Современный человек может не видеть серьезного порока в супружеской неверности, во всяком случае, общественное мнение считает бестактным вмешиваться в “личную жизнь” и как бы то ни было порицать изменника или изменницу. Между тем убийство вызывает у этих же людей неподдельное возмущение и отвращение.

Разумеется, человек может убить и при этом не совершить преступления: так, он убивает на войне или в порядке самообороны. В некоторых случаях, когда человек убивает в порыве сильной страсти, или в результате оскорбления, к нему также могут отнестись вполне снисходительно. Однако убийство как устранение другого человека ради достижения каких-то конечных благ вызывает у большинства людей однозначное отвращение и устойчиво отторгается современной цивилизацией.

Но что в последнем счете стоит за этой категоричностью? Что мы вкладываем в понятие “святость человеческой жизни”? Или выражаясь языком Платона: что представляет собой эта святость сама по себе?

В самом деле, если бы мы лишали жизни вечное существо, существо, которое не отрави мы его, никогда бы не умерло, наши угрызения совести еще могли бы быть понятны. Но ведь убийца лишает жизни смертных людей, которые и без него долго бы не протянули? Что же имеет ввиду его совесть, когда она так громко протестует против “устранения” тех, кто “становится на его пути”?  Если же мы верим в загробную жизнь, то тогда наши страхи, вроде бы, еще менее понятны. Откуда эти “мальчики кровавые в глазах”, коль скоро мы верим, что невинно убитые достигают небес? Почему мы так боимся “устранять” неугодных, если действительно верим, что наша жертва отправляется в рай? Если религия учит, что человек,  претерпевший насилие, человек лишенный жизни даже скорее будет принят небесами, нежели человек благополучный, то откуда такое непримиримое отношение к его палачам? Ведь они вроде бы только помогают душе достичь вечного пристанища? За что карать вечным осуждением того, кто чуть-чуть сократил чью-то скоротечную временную жизнь?  

Однако одно то, что такие вопросы никогда не возникали даже у Смердякова, одно то, что они видятся совершенно нелепыми, ясно показывает, что под “святостью человеческой жизни” мы понимаем не нечто “временное”, а напротив, вполне “вечное”.

Страх нормального человека оказаться причастным к убийству вызван присущей ему интуицией, что он покушается на жизнь как таковую, что отнимая у кого-то “временную” жизнь, он посягает на жизнь вечную, отрицает последнюю основу бытия. Или иными словами, что его действие во временном мире имеет вечный прообраз в мире грядущем.

Время и вечность, мир этот и мир иной завязаны друг на друге. Несколько огрубляя ситуацию, можно сказать, что в мире грядущем человек все знает, но ничего не может. В этом же мире все наоборот: в этом мире мы толком ничего не знаем, движемся наощупь и живем одними слухами, однако совершенные нами поступки образуют устои вечности. Поэтому тот, кто во временном мире не опознал в ближнем образ Бога и убил его, отверг мир вечный. В последнем счете именно этот страх заставляет всех вменяемых людей относиться к этому греху со страхом.

 

Кровь по совести

 

Итак, человеческая жизнь - это уникальное творение, это пишущийся набело роман, который обеспечивает и наполняет содержанием вечное существование. Это единственный видимый образ Всевышнего в этом мире, и поэтому посягательство на него воспринимается как “отрицание основ” даже секулярным человеком. Даже неверующий человек, говоря о человеческой жизни, не умеет применить иного слова нежели слово “святость”.

Тем не менее существует сфера, в которой то самое большинство, которое шарахается от убийства как от высшей духовной порчи,  неожиданно начинает его приветствовать, и это - идеологическая сфера. В этом отношении идеологии как раз весьма преуспели в оправдании убийства, так что именно последние сто лет оказались самыми кровавыми в человеческой истории.  “Во времена идеологий, - пишет Камю, - необходимо разобраться, каково твое отношение к убийству.... С того часа, когда по недостатку темперамента преступник прибегает к помощи философской доктрины, с того часа, когда преступление само себя обосновывает, оно, пользуясь всевозможными силлогизмами, распространяется  так же, как сама мысль. Раньше злодеяние было одиноким, словно крик, а теперь столь же универсально, как наука. Еще вчера преследуемое по суду, сегодня преступление стало законом”.

В “Преступлении и наказании” Достоевский дал весьма точное определение убийства на идеологической основе - “кровь по совести”. Но в действительности (кроме оговоренных случаев) совесть всегда против крови. Как гениально сформулировал это гуманист Кастелио в его полемике с Кальвином, сжегшим на костре отрицателя троицы Сервета: “Убить человека - не значит защитить какое-либо учение, это лишь значит  убить человека”.

И в этой области человек обязан перепроверять себя непрестанно. Если его идеология подразумевает ненависть к другим, если он дегуманизирует  носителей иных культур, то тем самым при известных обстоятельствах он допустит и их “автаназию”.

И о том, насколько либеральное общество близко к такому идеологическому преступлению, показывает его отношение к абортам.

Силлогизмы, которые приводят в оправдание абортов те, кто к  ним прибегают, решительно ничем не отличаются от геббелевских силлогизмов. Не существует никакого признака, на основании которого человеческий эмбрион можно было бы не посчитать полноценным и полноправным человеком.

Эмбрион лишен сознания? Но и недельный младенец так же лишен сознания! Отсутствие сознания само по себе вообще еще ничего не означает. Ведь если оценивать человека только по этому признаку, то мы бы (вслед за Гитлером) сочли возможным умерщвлять не только слабоумных, но даже и просто спящих людей. Не менее дикими и циничными выглядят аргументы либералов о “праве женщины распоряжаться своим телом”. Если даже признать, что плод - это член тела женщины, что правомерно,  осмысленно и даже соответствует определенным религиозным представлениям, то он одновременно и независимое существо. В данном случае имеет место “двойной суверенитет”, который предполагает, что женщина может располагать этой частью своего тела только к его благу.

Официальная статистика в бывшем СССР однозначно показывает, что число жертв абортов в несколько раз превышает число жертв сталинского террора! Но вот коммунисты давно лишены возможности казнить людей, а избиение младенцев внутри материнских утроб продолжается и поныне. В либеральном обществе, как и в тоталитарном трудно найти людей, которые по меньшей мере своим молчанием не были бы причастны к этому тяжкому преступлению.

 

 

 

УТЕШАЙТЕ  НАРОД  МОЙ  («Ваэтханан» 5763)

 

Страдание, обращенное к миру чисел

 

Пост 9 аба и следующая за ним суббота, в которую читают отрывок из книги Иешайи (40.1): «Утешайте, утешайте народ Мой» располагают к тому, чтобы именно в их свете рассмотреть недельную главу Торы «Ваэтханан».

Часто обращается внимание на то, что Первый и Второй Храмы были разрушены в один день. Ведь это содержит утешение. Невероятные совпадения невольно наводят мысль на Божественный промысел. Если человек благодаря цепи немыслимых случайностей и чудесных совпадений избежал, казалось бы, неминуемой гибели, то он неизбежно  видит в этом руку Всевышнего, и благодарит Его. Но когда невероятные события сопровождают трагическое событие, в этом также содержится знак и утешение. Всевышний как бы говорит: «Видишь, Мне ничего не трудно сделать, но Я сделал именно это и прошу тебя принять эту ситуацию»

Когда в трагической ситуации Всевышний напоминает человеку о Своем могуществе созданием невероятного стечения обстоятельств, то человек ободряется, он видит, что все под Его контролем.

Разрушение двух Храмов в один и тот же день пусть и не самое внушительное совпадение (вероятность всего 1/365), но тем не менее достаточный знак для того, чтобы приободрять последующие поколения еврейского народа и поддерживать надежду на то, что изгнание закончится и Храм вновь будет отстроен.

Не так давно я натолкнулся в интернете на авторский сайт Елены Косиловой (http://elenakosilova.narod.ru/), подзаголовок которого гласит: «Человек - это страдание, обращенное к миру чисел». Мне думается, что эта формулировка необычно точно соответствует еврейскому отношению к миру.

В мире совпадений, в мире игры мертвых законов, а стало быть в последнем пределе - в мире чисел еврей распознает знамения Того, кто скрывается за этими мирами, Того, кто вызвал эти миры к существованию. Я приведу только один пример еврейского «страдания, обращенного к миру чисел», взятый мною из сборника воспоминаний, составленного  Яффой Элиаш - "Хасидские истории о Холокосте": "1 сентября 1943 года, всего за несколько дней до Рош-Ашана, Самуил под конвоем смерти ехал в поезде из Лодзи в Освенцим. Более удачливый, чем другие, он прошел свою первую селекцию у печально известного доктора Йозефа Менгеле, который признал его "здоровым евреем". Перед закатом, когда клеймо обожгло его тело, он мельком взглянул на свою руку и тотчас понял, что выживет. Его номер был 145053. В сумме это было восемнадцать - цифровое значение слова "хай", слова - "живой".

То, что два Храма поочередно были разрушены в один и тот же день, относится к этой же самой «числовой поддержке» Свыше, которую получил  узник Освенцима под номером 145053. Страдание действительно обращено к миру чисел, так как именно в них оно надеется распознать след  Создателя. Поговорим же о некоторых числах, связанных с Откровением. 

 

 

Десятисловие

 

В недельном чтении «Ваэтханан» вторично приводятся Десять Заповедей. И именно о них, точнее о числе этих заповедей, хотел бы я сегодня поговорить, чтобы обратить внимание на некоторые «совпадения».

Моше напоминает и повторяет: «Я стоял между Господом и вами в то время, чтобы пересказать вам слово Господне - ибо вы боялись огня и не всходили на гору. Он сказал: Я Господь Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства. Да не будет у тебя богов других кроме Меня» (5.6)

Итак, первая заповедь «Я Господь...», вторая - «Да не будет». Мне не раз доводилось слышать удивленные замечания, что первая заповедь вовсе не заповедь, что фактически заповедей всего девять.

Действительно, первая заповедь «Я Господь» - это скорее благая весть, обуславливающая все остальные заповеди. Но как мы видим, традиция относит ее к заповедям, включает в общее число.

Аналогичную странность можно отметить и в отношении «Десяти речений», которыми создавался мир, и с которыми Десять Заповедей традиционно сопоставляются. Действительно, в трактате «Перкей Авот» (5.1) сказано: «Десятью речениями создан мир». Иными словами, в книге Берешит (с 1.3 по 2.18) десять раз повторяется выражение: «И сказал Бог».

Между тем на себя обращает внимание, что законченная картина сотворения мира сопровождается девятью речениями. Первое речение: «И сказал Бог: да будет свет» (1.3) и последнее: «И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву...» (1.29).

Десятое речение – «И сказал Бог: Нехорошо быть человеку одному» (2.18) притягивается из второго дополнительного описания. Иными словами, оно стоит особняком, но включено в общий счет.

Итак, мы видим, что в обоих истоках Торы используется Девятка, и в обоих случаях традиция находит способ представить ее как Десятку.

Но почему? Почему бы честно не говорить о девяти заповедях и девяти речениях?

Не трудно заметить, что аналогичная картина наблюдается и в отношении десяти сфирот - десяти фундаментальных качеств и откровений Всевышнего.

Действительно,  «десятая» сфира, а именно первая «Кетер» или последняя «Малхут» - в зависимости от того какую перспективу мы примем - будет отделена от девяти остальных. Она как бы не идет в счет.

Если мы взглянем «снизу», выделив «Малкут» как сфиру, связующую верхний и нижний миры, то выстраивается три ряда  «горизонтальных» сфирот: верхний ряд (Хохма, Кетер и Бина), средний (Хесед, Тиферет и Гвура) и нижний (Нецах, Йесод и Ход)

Если мы взглянем «сверху» и рассмотрим отдельно Кетер, поскольку это качество характеризует трансцендентное в Божестве, Эйн-Соф, то тогда мы получим три вертикальных ряда: левый «Бина – Гвура – Ход» средний «Тиферет – Йесод – Малкут» и правый «Хохма – Хесед – Нецах»

Ответ на эту странность лежит в самом значении слова «сфира» - цифра. Цифр десять, но числовых значений, которые они выражают - девять. Ноль - не число, а десятка... принадлежит не первой десятке, а уже второй, т.е. выделена из общего ряда!

Совершенные числа - это Единица и Девятка, рассмотренные  в дополнительности друг к другу, и только таким образом создающие совершенное число Десять. Поэтому Десять заповедей состоят из одной единственной заповеди «Я Господь» и девяти остальных. Поэтому мир был сотворен девятью речениями, а затем отдельным речением была создана женщина.

 

Девятка

 

Но коль скоро и заповедей можно выделить Девять, и мир был сотворен девятью речениями, то не будет излишне изучить свойства этого числа – Девять.

В приписываемом Ямвлиху трактате «Арифметическая теология»,  где даются метафизические характеристики различных чисел, девятка характеризуется довольно бледно. Автор не усматривает в ней никаких особенных выдающихся свойств. Между тем свойствами она обладает уникальными. Начнем с того, что девятка, точнее квадрат три на три, «магически» заключает в себя натуральный ряд чисел. Девятка образует так называемый «магический квадрат».

«Магическим квадратом» именуют квадратную таблицу из целых чисел, в которой суммы чисел вдоль любой строки, любого столбца и любой из двух главных диагоналей равны одному и тому же числу.

Числа от одного до девяти можно расположить так, что сумма всех столбцов и диагоналей составит 15 (замечу попутно, что 15 - это гематрия одного из имен Всевышнего).

 

8

1

6

3

5

7

4

9

2

 

Магических квадратов составлено множество. В XVI веке астролог Корнелий Генрих Агриппа построил квадраты 4-го, 5-го, 6-го, 7-го, 8-го и 9-го порядков.

Эти таблицы всегда впечатляют, и математики вплоть до сего дня решают задачи, связанные с «магическими квадратами».

«Магические квадраты» могут быть самыми разными, но все они примечательны также и тем, что в них всегда вписывается натуральный ряд чисел. Т.е. любые девять последовательно стоящих чисел натурального ряда от минус до плюс бесконечности вписываются в магический квадрат «три на три», любые шестнадцать последовательных чисел вписываются в квадрат «четыре на четыре» и т.д.

Но квадрат второго порядка (два на два) магическими свойствами  не обладает. Таким образом, Девятка – это некий минимальный исходный «квадратный ключ» натурального ряда, его мера, его символ и его выражение.

Мы видим, что Девять заповедей (равно как и Девять речений и Девять сфирот) создают Один «квадрат», порождая «совершенное число» - Десять.

В этом факте заключается свой глубокий смысл. Ведь это подтверждает предположение, что человечество пользуется десятичным исчислением не потому, что «естественный арифмометр» состоит из десяти пальцев, а потому «естественный арифмометр» образован десятью пальцами, что Всевышний именно в Десятке видит совершенное число!

Магический квадрат однозначно показывает это. Действительно, мы может записать натуральный ряд чисел не только в десятичном исчислении, но и в любом другом – в двоичном, троичном, шестнадцатеричном. Но результат будет тем же самым – этот ряд впишется в квадрат три на три!

Но тем самым Девятка (три на три) неким «естественным» образом выделяется среди всех способов исчислений, тем самым десятичное исчисление начинает выглядеть «объективно» подходящим для  натурального ряда чисел!

Именно Девятка - это ключ к натуральному ряду чисел, именно десятичным поэтому должно быть и исчисление! 

Впрочем, у Девятки имеется еще одно любопытное свойство. Оно правда не вполне уникально, в том смысле, что такой эффект будет наблюдаться при любом исчислении (например этим свойством девятки будет обладать семерка при восьмеричном исчислении или пятнадцать при шестнадцатеричном), тем не менее его вполне уместно отметить.

Девять, будучи помноженное на любое число, образует число, сумма цифр которого равняется девяти. Так 2х9 = 18 и 1 + 8 = 9; 3х9 = 27 и 2 + 7 = 9; 4х9 = 36 и 3 + 6 = 9 и т.д.

Впрочем, иногда эта сумма подскакивает до 18, т.е. до пары девяток, но как мы уже выяснили, 18 легко приводится (1+8) к той же Девятке. Однако кратность девяти не исчезает ни при каких условиях.

Таким образом, в общем виде теорема гласит: сумма цифр любого числа кратного девяти - равна или кратна девяти.

Но что это за странная операция – суммирование цифр в числе? Как мы помним, ее проделал узник Освенцима Самуил после того, как впервые увидел выжженный на его руке концлагерный номер -  145053.

Это операция используется при некоторых каббалистических расчетах, и ее результат именуется «миспар катан». Такой способ «сокращения» гематрии преподан в «Тикуней Зохар». «Миспар катан» каббалисты считают характеристикой Олам Га-Асия – Мира действия. Символом этого мира служат единицы, а не «высокие» порядки. Свести гематрию слова к однозначному числу значит определенным образом выяснить, как данное понятие представлено в мире действия (в соответствии с тем или иным смыслом однозначного числа).

Самуил привел свой концлагерный номер 145053 к 18, но его можно было бы просуммировать и дальше, тогда бы получилась Девятка (1+8). (Разумеется, номер 145053 кратен девяти. В нем 16117 Девяток).

Но какой смысл может иметь подсчет суммы цифр числа? Что получает человек, суммируя единицы в каждом порядке? Какой математический смысл может иметь сложение количества тысяч с количеством сотен, десяток и единиц в одном числе?

Очевидно, что это подсчет начальствующих; это сложение начальников разных рангов. Хотя, следует отметить, что законы иерархического подчинения в мире чисел своеобразны.  Они отличаются от тех, что приняты у людей.

Например, имея армию из 3456 воинов, мы пересчитываем ее командиров следующим образом: 3 тысяченачальника + 34 сотника + 345 десятников. Всего 382 командира. У натурального ряда чисел тоже есть свои тысяченачальники, свои  сотники и свои десятники, однако «армия» формируется там по иному принципу.

Больший начальник поглощает здесь всех меньших и берет на себя их полномочия, как только их число «округляется». Например, число 99 в «армии» цифр означает  - 9 десятников и 9 вольнонаемных (сами себе начальники). Всего 18 начальников. Однако как только добавляется единица, то 9 десятников и 9 вольнонаемных мгновенно переквалифицируются в рядовых и на их месте появляется один сотник. Было 18 начальников – стал 1. Итак, «Миспар катан» - это подсчет начальствующих в «армии» цифр, это общее суммирование командиров разных рангов.

Но тогда природные свойства девятки порождать из кратных себе чисел «миспар катан», равный девяти - это свойство, как бы выражающее сам каббалистический метод. Девятка - связывает миры! Девятка – символ связи миров! Она собирает начальствующих всех разрядов. Это такое же ее неотчуждаемое свойство, как вкладывать в себя натуральный ряд чисел.

Итак, мы видим, что сотворив мир Девятью (плюс одним) речениями и дав нам Девять (плюс одну) заповедей, Всевышний дал нам знак, что Он Властитель мира чисел.

Он как бы говорит нам: «Вы только взгляните, какие замечательные свойства придал Я числу Моих заповедей!»

 

 

 

ДВА  ИМЕНИ  ЕДИНОГО  БОГА  («Ваэтханан» 5764)

 

Две скрижали

 

В недельном чтении «Ваэтханан» - с небольшими вариациями – вновь приводятся Десять заповедей. Однако в связи с этим чтением я бы хотел сегодня обратиться не столько к самим заповедям, сколько к тем скрижалям, на которых они были вытесаны.

В известной пасхальной песне, посвященной религиозным смыслам различных чисел - от одного до тринадцати, - относительно двух поется: Два – это две Скрижали завета.

Ответ, следует заметить, весьма неожиданный. Не Адам и Хава, не душа и тело, не два светила на небосводе, не Два Храма в Иерусалиме, не Две Торы (Письменная и Устная), не два мира (верхний и нижний, а также нынешний и грядущий), а Две Скрижали, т.е. в песне упомянуто именно то, что таково скорее по форме, чем по сути.

Действительно, вроде бы нет никакой внутренней необходимости в том, чтобы Десять Заповедей были размещены именно на двух скрижалях. Ведь «суть» представляют собой сами заповеди, которые вполне могли бы быть записаны и на одной скрижали, и на трех? Почему вопрос  дизайна должен представлять какой-то интерес и отодвигать содержательные предметы (два Храма или две Торы)?

В связи с числом Два в еврейскую голову приходят в первую очередь именно Две скрижали Завета, и это, по всей видимости, свидетельствует о том, что в первую очередь для нее важна сама парность (а даже не то, чего она парность).

Выделение в качестве символа числа «два» именно двух скрижалей Завета как бы подчеркивает, что мир держится на парности как таковой, чего бы мы не касалась. Слова Мидраша, что после сотворения мира Всевышний занят лишь сочетанием брачных пар, истолковывается мудрецами в том смысле, что Всевышний «сочетает противоположности», как сказано в книге «Коэлет»: «Также и одно напротив другого сделал Бог». 

Парность обнаруживает себя уже на уровне чисел, которые традиционно делятся на четные и нечетные. Действительно, не случайно, что кратность числу два представляется как какая-то фундаментальная характеристика чисел. Ведь никто не подразделяет  числа на троичные, пятеричные и т.д. то есть кратные трем или пяти.

Итак, Десять Заповедей распределены по пять на двух скрижалях в силу парности всего сущего. На одной скрижали были записаны пять заповедей, посвященных взаимоотношениям между человеком и Богом, и на другой - пять заповедей, посвященных взаимоотношениям между человеком и человеком. 

Таким образом, «субъектами» парности в данном случае оказываются «религия» и «государство». Они должны быть разделены, хотя они друг без друга и не мыслимы. 

Однако на этом парность, связанная со скрижалями, не заканчивается. Действительно, уместно обратить внимание на то, что не только самих скрижалей было две, но что и самих пар также была пара: первые и вторые скрижали.

Согласно традиционному пониманию, вторая редакция Десяти заповедей, приведенная в главе «Ваэтханан», соответствует вторым скрижалям, данным взамен первых, разбитых Моше после греха золотого тельца.

Заповеди на двух новых скрижалях располагались так же, как и на двух первых – по пяти на каждой, и так же первые посвящены взаимоотношениям между человеком и Богом и вторые - между человеком и человеком. 

Чем же отличается вторая пара скрижалей от первой, и могут ли они сами составить собой пару?  

Среди прочих деталей можно отметить, что на вторых скрижалях было написано «Почитай отца твоего и мать твою, как повелел тебе Господь Бог твой, чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо было тебе на земле, которую Господь Бог дает тебе» (Двар 5.16), в то время как на первых было сказано:  «Почитай отца твоего и мать твою, дабы продлились дни твои на земле, которую Господь Бог дает тебе» (Шмот 20.12)

В «Дерех Хаим» (стр 99) Магараль пишет, что первые скрижали были разбиты потому, что в них отсутствовало слово «хорошо».

Таким образом первые скрижали держались за счет качества суда, - и точно так же, как и мир, построенный на этом качестве, - не устояли. Вторые же скрижали построены были на суде и на  милости, и устояли, как и мир, основанный на суде и на милости.

Итак, Две пары скрижалей можно свести к двум именам Всевышнего, к имени Элоким, соответствующему мере суда, и к Четырехбуквенному имени,  соответствующему качеству милости.

 

Вниманию читателей

 

Читатели, следящие за моими публикациями, по всей видимости, уже обратили внимание на то, что всякую встречающуюся в Торе парность я имею склонность сводить к двум именам Единого Бога, а именно к имени Элоким и к Четырехбуквенному имени. Этим наблюдательным читателям я бы хотел сообщить, что объединил статьи, посвященные теме Двух Божественных Имен, в одну книгу под общим названием «Два имени Единого Бога», которая увидела свет в издательстве «Гешарим».

Книга представляет собой сборник комментариев к полному годовому кругу недельных чтений Торы, публиковавшихся в рамках рубрики «Еврейская жизнь» на протяжении четырех последних лет, и дополнительно переработанных в свете идеи двух имен Всевышнего.

Мне видится, что исповедание Двух Имен - это одно из самых глубинных прозрений иудаизма, о котором в то же время мало известно, а если и известно, то лишь как о некой фольклорной периферической идее, а вовсе не как о центральной  теологической концепции.

Теология Двух Имен, насколько мне известно, действительно никем никогда последовательно не разрабатывалась. Но вместе с тем она на каждом шагу подразумевается, и вполне могла бы послужить теоретической основой иудаизма.

В самом деле, уча о том, что Бог един, всякий монотеизм сталкивается с фундаментальной трудностью. Единое нельзя ни с чем соотнести, нельзя идентифицировать, нельзя мысленно зафиксировать, а потому в последнем счете нельзя и исповедать. Книга Рамбама «Морэ невухим» - по сути одно сплошное доказательство того, что между самим Единым и Его исповеданием  пролегает бездонная пропасть.

Пока мы рассматриваем Всевышнего как Творца, жить еще как-то можно. Пара наличествует: Творец – творение (в иудаизме такого рода теология именуется «маасе берешит»). Однако всякая попытка рассмотреть Его Самого по Себе вне связи с миром («маасе меркава») наталкивается на фундаментальные противоречия. Если он Един, то сравнивать Его не с кем, а следовательно невозможно и мыслить.

В ряде случаев монотеизм следует по тропе, проторенной неоплатонизмом, предлагая так называемую апофатическую теологию. Однако если бы монотеистические теологи ограничивались только апофатической теологией, они были бы чистыми неоплатониками, а не исповедниками Бога Израиля.

Как же монотеистические религии могут выходить и выходят из этого положения?

Как известно, христианство решило проблему Единого, провозгласив догмат троицы. Вот как вырисовывает эту ситуацию православный теолог В.Н.Лосский: «Апофатизм, свойственный богомыслию Восточной Церкви, не тождествен безличной мистике, опыту абсолютной Божественной внебытийности, в которой исчезает как человеческая личность, так и Божественное Лицо. Предел, которого достигает апофатическое богословие... это не есть какая-то природа или сущность; это также и не лицо, это – нечто, одновременно превышающее всякое понятие природы и личности, это – Троица».

Согласно христианской догматике Бог един в трех лицах. Человек может зреть Единого Бога, потому что внутри Себя Он представлен тремя Лицами. Между ними существует иерархическая, но не сущностное различие.

В триединстве провозглашается в сущности тот самый принцип, который мы некогда сформулировали в общем виде в отношении общины: личность – это всегда часть, но одновременно так же и все то целое, чего она часть.

Вот как выражает это положение Лосский: «Речь здесь идет не о материальном числе, которое служит для счета и ни в какой мере не приложимо к области духовной, в которой нет количественного возрастания. В частности, когда это число относится к нераздельно соединенным Божественным ипостасям, совокупность которых («сумма», если выражаться не совсем подходящим языком) всегда равна только единице (3 = 1), тройственное число не является количеством, как мы это обычно понимаем: оно обозначает в Божестве неизреченный Его порядок».

Таков подход христиан. Ислам, слывущий последовательным монотеизмом, не идет дальше соотнесения Единого с его атрибутами.

В сущности это трюк, так как атрибуты выражают отношение к миру, и поэтому эта теология является разновидностью теологии «маасе берешит», а не «маасе меркава».

Может создаться впечатление, что в учении о двух именах Единого Бога и в учении о десяти сфирот иудаизм (на интеллектуальном уровне) движется по стопам ислама, а именно говорит об атрибутах Единого.

Однако дело в том, что диалектика двух имен гораздо глубже, чем взаимодействие атрибутов, хотя, разумеется, Два Имени действительно характеризуются свойствами атрибутов: Имя Элоким соответствует суду, Четырехбуквенное Имя – милости. Однако в первую очередь это все же Имена, а не качества, и их легче понять как два субъекта внутреннего диалога, а потому и как предмет «маасе меркава».

Если так позволительно выразиться, в двух Своих Именах Всевышний ведет внутреннюю беседу с Самим Собой. Он един, но двоится во внутреннем диалоге.

При этом важно отметить, что эта логика принципиально основывается на паре и последовательно уклоняется от перехода в триединству. Для иудаизма  субъект – это всегда пара субъектов, хотя в этом смысле он и третий субъект. Однако этот третий субъект внешний, а не внутренний по отношению представляемой им паре. 

В книге «Дерех Хаим» (стр 102) Магараль в следующих словах выражает эту логику: «У человека имеется три аспекта. Один аспект со стороны сил душевных, второй со стороны сил телесных, и третий со стороны человека самого. Потому что не эти отдельные части существуют сами по себе, а третий аспект включает в себя два других – душевный и телесный».

Иными словами, душа и тело являются парой, образующей цельного человека. Этот цельный человек – третья действительность, однако это действительность пары. Но эта же самая логика обнаруживается в диалектике Двух Имен. Например, некоторые евреи сопровождают выполнение многих заповедей следующим посвящением: «Во Имя единства Пресвятого, да будет Он благословен, и Шехины Его» («Пресвятой» соответсвует Четырехбуквенному имени, «Шехина» – имени Элоким). Здесь Единство мыслится именно как третья действительность, но в то же время  воспринимается она как пара Двух Имен, а не как третье дополнительное Имя.

Пара Имен как следующее Единство (по отношению к каждому из Имен в отдельности) связано  не с внутренним, а с внешним диалогом, т.е. оно относится к диалогу между Творцом и творением.

Со своей стороны христианство рассматривает Единство именно как внутреннюю, а не как внешнюю характеристику. Григорий Богослов в следующих словах сопоставляет христианский и еврейский подходы: «Троица замыкается в совершенстве, ибо Она первая преодолевает состав двоицы. Таким образом Божество не пребывает ограниченным, но и не распространяется до бесконечности. Первое было бы бесславным, а второе – противоречащим порядку. Одно было бы совершенно в духе иудейства, второе – эллинства и многобожия».

Я не знаю, что конкретно имел в виду Григорий Богослов, утверждая, что иудеи «бесславно» фиксируются на «двоице», но попал он, похоже, в самую точку. Как бы то ни было, представление о двух Именах может лечь в основание оригинальной иудейской теологии, с началами которой интересующиеся могут познакомиться в моей книге «Два имени единого Бога».

В Израиле книга должна появиться на прилавках в ближайшие две недели. Заказать ее можно в издательстве «Гешарим» по телефону 02-624-25-27/32.

 

 

 

 

ИЗБРАННАЯ  ЭПОХА  («Ваэтханан» 5765 - 18.08.2005)

 

 

Для Своего явления Всевышний выбрал не только гору Синай, но также и 2448 год от сотворения мира. И оценить мудрость Всевышнего значит одновременно оценить также и мудрость такого решения. Всевышний желает видеть свой народ в каком-то аспекте вечно принадлежащим тому моменту, той исторической эпохе.

 

 

«Справедливые законы»

 

 

В недельной главе «Ваэтханан» мы читаем: «Храните же и соблюдайте и исполняйте, ибо это мудрость ваша и разум ваш пред глазами народов, которые, услышав обо всех этих уставах, скажут: «как мудр и разумен народ, этот великий народ». Ибо кто такой народ великий, к которому боги были бы столь близки, как Господь Бог наш, при всяком взывании нашем к Нему? И кто такой народ великий, у которого уставы и законы справедливы, как все это учение, которое я даю вам сегодня» (4.6-8).

Как нам следует понимать это пророчество?

Вроде бы никогда до сих пор народы не выражали особого восхищения законами Моисея. Над еврейскими обычаями насмехались и древние греки, и древние римляне. Более того, даже после того, как эти народы формально признали боговдохновенность Торы, их отношение ничуть не изменилось. Так, христианский апологет Иустин, не напрасно прозванный Философом, в следующих словах выразил общее «здравое» отношение народов к законам Торы: «Что же касается до чрезмерной разборчивости иудеев в пище, их суеверия в соблюдении субботы, тщеславия своим обрезанием, лицемерия в постах и новомесячиях, - все это так смешно и не стоит слова, что, думаю я, нет нужды тебе узнать об этом от меня… Также не достойно ли осмеяния тщеславиться уменьшением плоти как свидетельством особенного избрания, как будто за это они преимущественно возлюбленны Богом?»

Так относились к законам Торы в целом принявшие ее христиане два тысячелетия назад. А ведь с тех пор общая правовая и законодательная культура народов настолько развилась, что ожидать с их стороны восхищения законами Торы в будущем становится все труднее и труднее.

Со своей стороны еврейская традиция считает, что народы в принципе не способны понять смысла законов Торы, особенно «хуким». И уж по меньшей мере никто в Израиле не надеется, что когда-нибудь народы посчитают «справедливой» смертную казнь за нарушение субботы.

Например, в связи недельным чтением «Хуккотай» Раши пишет: «Сатан и народы досаждают евреям, говоря: «Что это за заповедь такая и какой в ней смысл?». Поэтому написано: «Вот установления («хуккотай») Торы», т.е. таков Мой указ и ты не должен искать ему объяснения».

Более того, устная традиция запрещает преподавать неевреям законодательную часть Торы, связанную не с ними, а с евреями.

Но как тогда эти народы вообще могут «услышать» разъяснения по поводу этих «уставов и законов» (хуким и мишпатим), если от них предписано эти законы скрывать?

Классический комментарий безмятежно минует эти вопросы. Так Раши ограничивается тавтологией и по поводу слов: «ибо в том ваша мудрость и проницательность ваша....» пишет: «Благодаря этому будете сочтены мудрыми и прозорливыми в глазах народов».

А претендующий на «просвещенный взгляд» комментарий XIX века «Сончино» в этой связи сообщает: «После того, как Александр Македонский завоевал Азию, эллинистический мир получил возможность познакомиться с евреями. Просвещенные носители эллинистической культуры, для которых монотеизм был совершенно новой идеей, высоко оценили философскую систему Торы и образованность еврейского народа (Дж. А. Смит). Но цель Творца - не только возвеличить сынов Израиля и придать им значимость в глазах народов мира, но и заставить их признать тот факт, что Божественное Провидение управляет историей человечества. Неожиданное появление на исторической арене племен, более двух столетий находившихся в рабстве, которые предстали как высоко организованный, процветающий и умеющий защитить себя народ, вызвало удивление мира. Люди пытались найти ответ на вопрос: "В чем секрет величия Израиля?". Поняв, что в основе всех достижений избранного народа лежит непоколебимая решимость исполнять Божественную Волю, они начали осознавать величие Бога Израиля. Этот стих Торы раскрывает нам суть миссии Израиля как избранного народа».

И далее: «Хорошо известно, что закон Торы представляет собой уникальную правовую и этическую систему, направленную на установление законности и справедливости в обществе. Человеческое общество усвоило принципы гуманности не благодаря Греции, а благодаря Израилю. Тот, кто не хочет видеть в книгах Торы записанное слово Всевышнего, прозвучавшее в момент раскрытия Божественного Присутствия, должен признать, что евреи являются сверхлюдьми, в корне изменившими ход мировой истории. Вклад еврейского народа в развитие нравственных основ общества был отмечен многими неевреями, в частности Львом Толстым». 

Но в том-то и дело, что народы, принявшие такой общегуманитарный смысл «моисеева закона», отвергли при этом смысл собственно еврейский! В том-то и дело, что в глазах народов собственно еврейское понимание законов Торы выглядит ложным! А христиане, извлекшие из Торы «принципы гуманности», с презрением выбросили из нее обрезание и субботу.

Что же тогда значит приведенное пророчество? Как оно может сбыться?

Как мы можем ожидать, что народы признают законы Торы «справедливыми» не в том своем общегуманитарном смысле, на который напирают Иустин Философ, Лев Толстой и «Сончино», а в смысле собственно еврейском?

Этот вопрос заслуживает самого тщательного изучения. На мой взгляд, понять мудрость законов Торы можно только поняв мудрость избрания.

В принципе народы не хуже чем евреи способны признать и оценить справедливость разделения человечества на Израиль и народы, а специфические законы Торы как раз и являются таким разделением: Тора целиком предложена Израилю, но лишь частично предложена народам, причем сделано это таким образом, чтобы евреи посредством Торы отличались от народов.

Именно в осмыслении тайны избрания (т.е. тайны выделения «Своего» удела Тем, кому и без того принадлежит все) следует искать основание для всеобщего признания правды иудаизма. Зачем Всевышний избрал Израиль? Зачем Он создал человечество в человечестве? В трактате Бава Мециа (114) сказано относительно значения слово «человек»: «вы зоветесь человеком, а не они (народы) зовутся человеком». Однако при этом поясняется, что в одних случаях под словом «человек» имеется в виду все человечество, а в других только Израиль: везде, где в письменно и устной Торе пишется человек без артикля (адам), речь идет о евреях, а там где с определенным артиклем (а’адам) - о народах. Таким образом, приведенное выражение из Талмуда призвано лишь пояснить, в каких случаях под словом «человек» понимаются все люди, а в каких только евреи.

Но это значит, что традиция признает Израиль вторым человечеством, не отрицая смысла человечества первого.

 

Древний народ

 

Это объяснение имеет еще один любопытный аспект, а именно аспект исторический. Трудно спорить с тем, что вечные законы Торы давались людям определенной эпохи и определенных понятий, что они ориентируются на нечто присущее «своему времени».

Это можно в первую очередь видеть на примере тех законов, которые со временем утратили свою актуальность. Например, законы, допускающие многоженство или предписывающие левиратные браки. Не говоря уже о законах, которые не только не будут считаться современными людьми «справедливыми», но будут признаны дискриминационными. Как, например, можно признать «справедливым» закон, хотя и ограничивающий, но все же признающий институт рабства?

Но при этом характерно, что иудаизм утверждает, что все законы Торы хороши и неизменны. По сути это означает лишь то, что облик иудея в принципе привязан к определенному историческому моменту, что избранными оказываются не только народ, не только Земля, но и… определенный период истории. Итак, Всевышний избрал время не только в виде субботы, не только в виде ежегодно повторяющихся праздничных дат, но Он избрал его также и в виде определенной эпохи.

Для Своего явления Всевышний выбрал не только гору Синай, но также и 2448 год от сотворения мира. И оценить мудрость Всевышнего значит одновременно оценить также и мудрость такого решения. Всевышний желает видеть свой народ в каком-то аспекте вечно принадлежащим тому моменту, той исторической эпохе.

Мудрость Всевышнего явилась также и в том, чтобы обитая в современном ему мире, Израиль всегда оставался бы одновременно и «древним народом».

Иными словами отделив евреев, от всех прочих народов, Всевышний также невольно отделил и эпоху исхода от всех прочих эпох, отделил тот исторический момент от всех последующих Им порожденных исторических моментов.

Приспосабливаясь к меняющейся действительности, Законы Торы «не устаревают», а обнаруживают скрытые в них смыслы в новых условиях.

Евреи - это не только жители Земли Израиля, но и посланники древности, ревнующие о вечном исполнении даже тех обычаев и установлений, которые казалось бы носят «временный» характер.

И если мы усматриваем мудрость в избрании Израиля, то мы усмотрим мудрость и в избрании эпохи. Во всяком случае, евреи любят эту эпоху, любят ее также трепетно, как человек любит пору своего детства. И это совершенно «справедливо».

 

 

 

ПО  ТУ  СТОРОНУ  ДОБРА  И  ЗЛА    ("Ваэтханан" 5766 -  03.08.2006)

 

 

Лучший из миров

 

В недельной главе «Ваэтханан» Моше приводит Десять Заповедей, которые считаются теми заповедями, которые были начертаны на вторых скрижалях и которые незначительно отличались от предшествующих.

В частности, на первых скрижалях заповедь о почитании родителей выглядела следующим образом: «Чти отца твоего и мать твою, дабы продлились дни твои на земле, которую Господь  Бог твой дает тебе» (Шмот: 20.12)

На вторых скрижалях эта же заповедь была представлена в следующих словах: «Чти отца твоего и мать твою, как повелел тебе Господь Бог твой, чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо было тебе на земле, которую Господь Бог твой отдает тебе» (Дварим: 5.16)

Магараль пишет в «Дерех хаим» (на «Перкей Авот» 2.11): «То хорошее, что есть в сотворенном, сообщает всем творениям действительность и существование, в противном случае они бы не существовали вовсе. То есть когда мы видим создания, то их существование обеспечивается тем хорошим, что есть в них. Так первые скрижали завета не устояли, потому что в них не было сказано: и хорошо тебе будет».

Этот подход в сущности лишь другими словами перелагает традиционный взгляд на преуспевание грешника и страдания праведника.

Согласно этому подходу, праведник наказывается в этом мире за  немногие имевшиеся у него грехи, а в грядущем мире получает награду за свои многочисленные добрые дела. Грешник же в этом мире получает награду за  имеющиеся у него положительтные качества, а в грядущем мире сполна  подвергается наказанию за свои злодеяния.

Но тем самым, - а Магараль подчеркивает именно это - и когда мы видим преуспевание злодея, и когда мы видим страдания праведника, мы должны концентрироваться на хорошем, замечать хорошую сторону, которая в обеих ситуациях присутствует. 

Если нечестивец процветает, то не иначе как за счет каких-то своих положительных качеств. Однако он скоро прекратит свое существование, так как для вечности этих качеств недостаточно.

По своему это учение перекликается с известными словами Лейбница,  что мы живем в лучшем, то есть наиболее  хорошем из всех возможных миров.

 

 

Коррективы времени

 

Но что такое «хорошо» и что такое «плохо»?  Согласно традиционному взгляду, хорошо то, что сотворено или предписано Творцом, а плохо то, что отклонилось от пути Творца.

Между тем нет сомнения в том, что Новое время внесло в этот, казавшийся всегда достаточно ясным, вопрос свои коррективы. Прежде всего изменилось отношение к «инакомыслию».

Действительно, испокон веков с точки зрения традиции  «нечестие» касалось не только дел, но и образа мыслей человека.

Как явствует из трактата Сангедрин, вечности не удостаивается не только практикующий злодей, но и мухи не обидевший «инакомыслящий», а именно еврей, отрицающий воскресение мертвых, божественное происхождение Торы, читающий запрещнные книги и т.д.

Иными словами, люди этой категории существуют в этом мире благодаря каким-то своим достоинствам. Например, благодаря тому, что не обижают даже мух, но в мире грядущем их ждет быстрый и правый суд.

На этом самоочевидном подходе базировалась и христианская практика борьбы с ересями. Так Фома Аквинский писал: "Извращать религию гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивомонетчиков, как других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси"

Непросто найти положение, которое было бы труднее принять современному человеку чем это.

На протяжении веков стало ясно, что запретить свободный интеллектуальный поиск не только невозможно, но и духовно пагубно, что независимый критический подход «хорош», а борьба с ним – «плоха».

Итак, понятия «хорошо» и «плохо» в Новое время решительно трансформировались.

Агностицизм, то есть осознание невозможности достижения достоверных знаний в духовной сфере, сделался неотъемлемым элементом любого корректного мировоззрения.

Сартр пишет: «Мы не имеем перед собой никаких моральных ценностей  или предписаний, которые оправдывали бы наши поступки. Таким образом, ни за собой, ни перед собой – в светлом царстве ценностей – у нас  не имеется ни оправданий, ни извинений. Мы одиноки и у нас нет извинений»

Однако это не значит, что смысла нет. Он есть, но по меткому выражению Ницше, оказывается лежащим «по ту сторону добра и зла».

Виктор Франкл отмечает: «Достижим ли смысл? Возможно ли вновь оживить утерянные традиции или даже утраченные инстинкты? Или же был прав Новалис, заметивший однажды, что возврата к наивности уже нет, что лестница, по которой мы поднимались, упала?

Попытка дать человеку смысл свелась бы к морализированию. А мораль в старом смысле слова уже доживает свой век. Через какое-то время мы уже не будем морализировать, мы онтологизируем мораль. Добро и зло будут определяться не как нечто, что мы должны делать или соответственно делать нельзя; добром будет представляться то, что способствует осуществлению человеком возложенного на него и требуемого от него смысла, а злом мы будем считать то, что препятствует этому осуществлению».

Это требование времени хорошо усвоили многие религии. В частности практически все западно-христианские конфессии почти полностью прекратили взаимное переманивание верующих.

 

 

Традиционный модернизм

 

Между тем иудаизм, как религиозная традиция, стоит достаточно близко к пониманию добра как самостоятельного поиска смысла. Традиция иудаизма содержит целый ряд прозрений, предвосхищающих современный агностический подход.

Так комментаторы обращают внимание на то, что после каждого дня творения Всевышний смотрел на дело рук Своих и «видел Бог, что хорошо». Однако в шестой день, после того, как Он сотворил человека, Всевышний воздержался от соответствующей реплики и отнес ее ко всему творению, а не специфично к шестому дню: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (1.31.)

Это обстоятельство комментаторы объясняют тем, что человек не создан ни хорошим, ни плохим, что он просто создан. Хорошим ему надлежит стать самому, более того, хорошо  для человека – это именно стать самому.

Излишне напоминать, что это древнее истолкование слов Торы предвосхищает прославленную сартровскую максиму: «в человеке существование предшествует сущности». Другими словами, человек волен сделать своей сутью зло или добро, но исходно никакой сути у него нет.

В своем сочинении «Путь Творца» Луцато пишет: "Творец пожелал, чтобы у человека была возможность свободно выбирать между добром и злом, и поэтому создал его независимым в этом от кого бы то ни было. И наоборот, Всевышний дал человеку силу быть побудительной причиной изменения самого мира и его творения согласно тому, что он выберет по своему желанию»

Итак, традиция иудаизма имеет свои генуинные средства избегать морализирования и взыскивать смысл как таковой. Другими словами, оставаясь вполне жесткой традицией, иудаизм способен взаимодействовать с миром ценностей, лежащих по ту сторону добра и зла. Иудаизм, как религия, способен выделить внутри себя зону свободного поиска смысла, поиска, с которым он будет способен продуктивно содружествовать. 

К сожалению, эти возможности слабо используютя традицией, к сожалению, многие ловцы заблудших еврейских душ идут напролом, и обретя одну душу, отпугивают по меньшей мере две другие.

 

 

 

ЗРЕНИЕ  И  СЛУХ  («Ваэтханан» 5767 - 26.07.2007)

 

Слова: «И сказал Бог» подразумевают: «Слушай, Израиль». Всевышний воспринимается своим народом прежде всего посредством слуха. Он невидим, но Его слово постоянно доносилтся до людей, чему ТАНАХ приводит множество свидетельств. Евреи верят ушами.

 

 

Слушай Израиль

 

В недельной главе «Ваэтханан» мы читаем знаменитое исповедание иудейской веры, знаменитый девиз, объединяющий народ Израиля на протяжении веков: «Слушай Израиль, Господь, Бог наш, Господь один» (6:4).

Примечательно, что само это обращение «Слушай Израиль» встречается в нашей главе еще и в других местах  (4:1, 5:1, 6:3).

Этот призыв, многократно повторенный, невольно побуждает воспринять его в несколько более широком контексте и представить слух как чувство, наиболее близкое еврейскому духу. В самом деле, Тора – это Слово, это обращение Всевышнего к Израилю. Многократно повторен в Торе оборот: «И сказал Господь Моше...» Даже и творился мир тем же самым речением: «И сказал Бог: