БОГ ИЛИ ДОБРО? (21.06.2001)

Единственный еврейский философ

В свое время (Вести 26.06.96) я опубликовал статью, посвященную Льву Шестову (1866-1938), под названием «Единственный еврейский философ». Сегодня я бы вновь хотел вернуться к творчеству этого замечательного мыслителя, причем с той же задачей: продемонстрировать, что Шестов философски развил некоторые исконные иудейские идеи, которые в самом иудаизме такого развития не получили.

Однако прежде чем это сделать, я бы хотел сказать несколько слов о еврейских корнях шестовского мировоззрения. Лев Шестов - Лев Исакович Шварцман - родился в светской, но национально ориентированной еврейской семье. Достаточно сказать, что он присутствовал на первом сионистском конгрессе и бывал в Палестине. Тем не менее Шестов не получил серьезного еврейского образования, признавался, что «с евреями ему не везет», а в своих религиозно - философских исканиях обращался к самым разным, прежде всего к христианским, авторам и обильно цитировал Новый Завет.

Многие поэтому склонны видеть в Шестове исключительно русского мыслителя. Так, оценивая творчество Шестова, Зеньковский писал: "Творчество Шестова... нельзя правильно понять вне русской философии, вне ее внутренней диалектики - творчество Шестова как бы завершает всю напряженную борьбу русской мысли с секуляризмом".

Другие и вовсе видят в нем христианского автора. Так, православный автор священник Сергей Булгаков пишет Шестову: «Ваш апофеоз беспочвенности таит в себе абсолютную почву ветхозаветного откровения, которое в сознании Вашем, конечно, давно уже стало новозаветным».

Между тем сам Шестов ответил на это письмо следующими словами:

«Для меня противоположности между Ветхим и Новым Заветом всегда казались мнимыми. Когда Христа спросили (Мк 12.29), какая первая из всех заповедей, он ответил: «Слушай Израиль, и т.д.»… «Знание» преодолевается, откровенная истина - «Господь Бог наш есть Бог единый» - в обоих Заветах возвещается эта благая весть, которая одна только и дает силы глядеть в глаза ужасам жизни. Это предмет книги «Афины и Иерусалим»

В этом отношении заслуживает внимания то, что писал Шестову Бердяев в одном частном письме (1924 год): «Я думаю, что для тебя Бог всегда ветхозаветный Бог… Я думаю, что о христианском опыте совсем не могут судить те, которые не в нем, которые его не испытали. Это мое главное возражение против тебя. Ты роковым образом обречен на непонимание Паскаля, поскольку ты сам не находишься внутри христианского опыта».

Я привел эти свидетельства для того, чтобы избежать недоразумений и несправедливых оценок. На мой взгляд при всем том, что Лев Шестов действительно много обращался к работам христианских авторов и был мало осведомлен о собственно иудейских представлениях, сам он вполне последовательно разрабатывал именно эти иудейские представления. В чем же они состоят? Что такого специфического, отличного от других религий содержит иудаизм?

Афины и Иерусалим

В своих книгах Шестов постоянно возвращается к оппозиции Афин и Иерусалима, знания и веры. Он многократно и с разных сторон подступает к вопросу Сократа из диалога Евтифрон: потому ли добро хорошо, что его любят боги, или потому боги любят добро, что оно хорошо?

Иными словами, «что» или «кто» задает и определяет добро? – Само это Добро – надличное и безусловное для всех разумных существ, или его по своему произволу устанавливает Всевышний?

Ответ самого Сократа - что боги любят добро, потому что оно объективно хорошо - Шестов отвергает. Бог Израиля, по убеждению Шестова, возвышается надо всем, в том числе и над законами математики, и над законами логики, и над законами морали.

Так Шестов пишет: «Над Богом нет никаких правил, воля Его не ограничена никаким законом: наоборот - Он единственный источник, Он же и господин над всякими правилами и законами». И далее спрашивает: «Если Бог Св. Писания, Бог, который все, не исключая вечных истин, Сам творит и Сам уничтожает, - то что общего у Него с разумными и этическими началами античной мудрости? И возможен ли тогда дальнейший симбиоз греческой и иудео-христианской философии?»

Именно этот вопрос более всего волнует Шестова. На каждом шагу он обнаруживает, что христианские теологи и философы, исходно заявляющие о своей верности Богу Израиля, очень часто продолжают мыслить его по-сократовски, т.е. как существо подчиненное «вечным истинам», как существо, любящее добро, потому что добро само по себе хорошо.

Шестов упоминает высказывание Климента Александрийского о том, что христиане унаследовали два «ветхих завета» - т.е. ТАНАХ и греческую философию, и пытается показать, что синтеза этих заветов не получилось, что в важнейшем сократовском вопросе («почему добро добро») церковь следует за Сократом, что лишь немногие в христианском мире действительно дерзают поставить Всевышнего надо всем.

Шестов показывает, в какой мере католицизм покорил себя Аристотелю, а Лютер, взбунтовавшийся против этой подмены, в значительной мере ее повторил. В своих книгах, посвященных средневековой философии («Sola fide» и «Афины и Иерусалим»), Шестов обсуждает эту проблему и приводит множество высказываний христианских теологов и философов, которые по-разному отвечали на вопрос Сократа.

Лучшие образцы сократического ответа принадлежат, правда, не христианам, а еретикам и просветителям.

Пеллагий: «Ничто не может быть доказано Священным писанием, что не может быть оправдано справедливостью».

Спиноза: «Вещи не могли быть созданы Богом иначе, ни в ином порядке, как так и в том порядке, как они были созданы».

Лейбниц: «Мне кажется очень странным и то мнение некоторых других философов, которые говорят, что вечные истины метафизики и геометрии, а следовательно и законы благости, справедливости и совершенства суть лишь действия воли Божией, тогда как мне кажется, что они суть следствия его разумения, которое нисколько не зависит от его воли, точно так же, как и его сущность».

Шестов показывает, что формально выступая против такого понимания, католическая церковь по сути разделяла его: «Истины христианской веры не противоречат истинам разума. Хотя упомянутые истины христианской веры превышают возможность понимания для человеческого разума, невозможно, чтобы природные свойства разума противоречили христианским истинам» - утверждал Аквинат.

Но среди христианских мыслителей Лев Шестов находит также и своих союзников. Их немного, но они есть: прежде всего это Декарт, Оккам, Дунс Скот и Петр Домиани.

Оккам: «Бог ничем не может быть обязан, и поэтому что Бог хочет, то справедливо».

Дунс Скот: «Не потому Бог что-либо делает, что знает, что это хорошо, но потому что-либо бывает хорошим, что оно сотворено Богом». Или, «Бог может объявить справедливым другой закон, который и стал бы справедливым, как Богом установленный, так как никакой закон не может быть справедливым, если он не исходит из Божественной воли».

Декарт: «Я не думаю, что о какой бы то ни было вещи можно утверждать, что Бог не мог ее сделать; так как основание истины и блага зависит от Его всемогущества, то я не посмел бы даже сказать, что существует гора без долины или что один и два не составляют трех; я скорее скажу, что Он дал мне такой разум, который не мыслит горы без долины и не видит другой суммы единицы и двух, как три»

Но особенно дорог шестовскому сердцу Петр Домиани: «Может ли Бог сделать бывшее небывшим? Если, например, раз и навсегда установлено, что девушка обесчещена, не возможно ли, чтобы она вновь стала невинной? Это, поскольку дело идет о природе, конечно, верно и неопровержимо, что противоречия в одном и том же субъекте не могут сосуществовать. И это справедливо считается невозможным, но от этого далеко до применения того же к Богу. Тот именно, кто есть творец источников природы, тот легко может, если хочет, уничтожить эти законы природы. Ибо кто властвует над сотворенными вещами, тот не подчинен законам, и кто создал природу, управляет естественным порядком по собственному творческому усмотрению».

Подкрепляясь высказываниями этих четырех мыслителей, Шестов дерзает спорить с «самоочевидностями»: «Что нас прельщает в истинах, не зависящих ни от нас, ни от воли Бога, и почему мы связываем свои лучшие надежды с законом противоречия или с положением, что однажды бывшее не может стать небывшим? Такого вопроса мы даже не ставим – словно независимость вечных истин от разума и морали являлась бы залогом нашей собственной независимости. Но ведь как раз наоборот: эти истины обрекают нас на самый отвратительный вид рабства. Не завися от Божьей воли, они и сами не имеют никакой воли и никаких желаний. Им ни до чего нет дела, им все равно. Они не учитывают и не загадывают, что принесут они с собой миру и людям, и автоматически осуществляют свою безмерную, неизвестно как и откуда к ним пришедшую и им самим ни на что не нужную власть».

Взгляд еврейской традиции

Но главное подтверждение своей уверенности в том, что Бог Израиля не признает над собой никакой власти, Шестов ищет и находит в Писании.

«Нет столь святого, как Господь, ибо нет другого, кроме Тебя, и нет твердыни как Бог наш… Господь умерщвляет и оживляет, низводит в преисподнюю и возводит». (1 Шмуэль 2.2-9) Это и множество других мест ТАНАХа ясно свидетельствуют о правильности шестовской оценки.

Устная Тора также отвечает на вопрос Сократа ясно и однозначно: добро потому добро, что таковым его определил Бог. Этому существует множество примеров. Так, однажды, когда рабби Иоханана бен Заккая спросили относительно смысла противоречивого закона о рыжей телице (пепел этой телицы, служащий для приготовления вод очищения, на определенном этапе являлся источником нечистоты), то он сказал: «Мертвое тело не оскверняет, и вода не очищает, но так постановил Господь Пресвятой. Сказал Господь: «Я предначертал, Я постановил и ты не вправе преступать моих повелений. Это предначертание Торы» (Псикта де-р.Кахане. Пара)

Многократно в Устной Торе можно встретить утверждение вроде следующего: «Остерегайся нарушения легкой заповеди так же, как и самой важной, ибо ты не знаешь воздаяния за них» (Авот 2.1). Иными словами, все что вышло из уст Всевышнего - благо, независимо от того, понимаем ли мы смысл повеления или не понимаем. Поиск смысла заповедей признается похвальным, и мудрецы охотно ему придаются, но вместе с тем бесспорно другое - заповедь выполняется не благодаря обнаруженному в ней смыслу, а благодаря тому, что она заповедь, т.е. повеление Бога. Предписанность Всевышним делает заповедь «доброй», а не ее «объективный смысл».

Ктора Отношение иудаизма к данному вопросу можно резюмировать следующим высказыванием Рамбама: «Хотя все постановления Св.Писания суть безусловные повеления, тем не менее следует вникать в их смысл для уразумения того, что доступно нашему пониманию» (Яд Хазака. Тмура 4)

И тем не менее в иудаизме можно встретить и другой подход. Так, приведенное место из Рамбама завершается следующим образом: «Все это для того, чтобы обуздать злые побуждения и исправить помыслы человека. Так, большая часть законов Св.Писания суть только дальновидные советы Великого Советника, служащие к улучшению нравственности и направлению людей на прямой путь».

Итак, мы видим, что еврейские мудрецы могут испытывать в этом вопросе такую же двойственность, как и христианские философы. В этом отношении аристотелизм Рамбама вступал в такое же противоречие со Св. Писанием, как и аристотелизм христианских теологов. И не удивительно, что Лейбниц в своей «Теодицее» охотно цитирует «Путеводитель заблудших» и с похвалой отзывается о Рамбаме, говоря, что его заслуги «недостаточно будут оценены, если мы скажем, что он был первым из раввинов, прекратившим говорить глупости».

Но о том, в какой мере иудаизм действительно подвержен «сократической ереси», я бы хотел поговорить в следующий раз.