КРАСОТА И СИЛА (09.08.2001)

Рыцарь в Освенциме

Религия относится к женской красоте более чем настороженно. В христианстве телесная красота традиционно признается иллюзорной и обманчивой, а инквизиторы вообще видели в красивом женском лице почти такой же верный признак ведовства, как полет на метле.

Между тем отношение к женской красоте самой по себе в иудаизме, пожалуй, даже еще более строгое, нежели в христианстве. Слушать женское пение, любоваться женским лицом запрещено. А в Талмуде можно встретить немало высказываний вроде следующего: «Тот, кто передает женщине деньги из рук в руки с намерением посмотреть на нее, не избегнет ада, даже если он полон Торы и добрыми делами, как Моше рабейну» (Ирувин 18).

Но все же в продолжение затронутой ранее темы «Дня любви» я бы хотел поговорить сегодня о «непопулярном» альтернативном подходе. Я бы хотел рассмотреть вопрос, имеется ли в женской красоте положительный религиозный смысл, и если да, то в чем он заключается.

Культ женской красоты по существу известен лишь одной единственной культуре – европейской. Этот культ если не зародился, то во всяком случае сформировался под небом Прованса в творчестве трубадуров, открывших так называемую «куртуазную любовь», т.е. - бескорыстное преклонение перед Дамой. Этот культ, разумеется, имел смысл лишь в более широком контексте рыцарского служения.

Рыцарский идеал - это, пожалуй, самая ценная духовная находка европейской культуры. Это то, что у европейцев действительно получилось. Как остроумно отметил Моруа: «Джентльмен, настоящий джентльмен – это наиболее привлекательный тип в эволюции млекопитающих».

В рыцарстве с лихвой сказалось знаменитое благословения Ицхака, данное Эсаву, уже после того как обман Иакова открылся: «Мечом твоим ты будешь жить» (Берешит 27.40). Эсав действительно стал «жить мечом», т.е. жить не только в физическом, но и в духовном смысле. Ни в одной другой культуре оружие не породило того опыта нравственного совершенствования, которым отмечен европейский рыцарский идеал. Рыцарь спешивался, если вышибал своего противника из седла. В пылу сражения он не ждал удара в спину, ибо не существовало большего бесчестия, чем нанести такой удар. Ланселот считал себя навеки опозоренным, обнаружив, что сраженные им два рыцаря были безоружны.

Бертран Рассел писал: «Вера в принцип личной чести, хотя последствия ее бывали нередко абсурдны, а временами – трагичны, имеет за собой серьезные заслуги, и ее упадок отнюдь не является чистым приобретением».

Но громче всего о серьезности такого духовного явления как рыцарство говорят, на мой взгляд, наблюдения Бруно Беттельгейма, психолога, прошедшего через нацистские лагеря и написавшего исследование, посвященное выживанию в экстремальных условиях. Бруно Беттельгейм указывает, что для того чтобы выжить, узник стремился стушеваться, не попадаться на глаза. Чтобы выжить, он должен был на каждом шагу поступаться собой, однако это оказывалось эффективным лишь до определенных пределов. Ради того же самого выживания узнику было необходимо совершать также и поступки, подтверждающие его человеческое достоинство. И ни у кого это лучше не получалось, чем… у аристократов. Эта социальная группа оказалась, по наблюдению Беттельгейма, наиболее «приспособленной». Аристократ, т.е. человек, единственным занятием которого была культивация своей чести, оказался лучше всех защищен от смертельных ловушек нацистской системы психологического подавления.

Итак, рассматривать идеалы рыцарства как идеалы не просто духовные, но и религиозно осмысленные, вполне уместно. Но при этом стоит отметить, что они неразрывно связаны с поклонением Даме. Хейзинг в «Осени средневековья» пишет: «Связь рыцарского идеала с высокими ценностями религиозного сознания – состраданием, справедливостью, верностью, - никоим образом не является чем-то искусственным и поверхностным. Но не эта связь способствует превращению рыцарства преимущественно в некую прекрасную форму, в тип жизни. И даже укорененность рыцарства в воинском мужестве не смогла бы его возвысить до такой степени, если бы женская любовь не была тем пылающим жаром, который вносит живое тепло в это сложное единство чувств и идей».

Итак, для рыцарского идеала свойственно равно почтительное отношение к оружию и к женской красоте. Разгадка этой связи достаточно проста: Сила и Красота (т.е. вдохновляющая Слабость) разделены в рыцарском идеале, как в демократиях разделены законодательная и исполнительная власть. Они предполагают друг друга и друг за счет друга существуют.

Сила потому только обретает под собой духовную почву, что она служит не себе самой, а иному, заведомо слабому субъекту. Но на роль этого субъекта идеально подходит именно женщина. В рыцарстве во всяком случае сложилось именно так: в нем Сила стала красивой, а Красота - сильной.

Мы улыбаемся, когда читаем утверждения Дон Кихота, что главная задача рыцаря - это защита невинных дев от насилия. Но не полоумный герой Сервантеса, а знаменитый рыцарь «средневековой осени» маршал Франции Бусико (1364-1421), о котором говорили, что «любя одну женщину, он почитал их всех», учредил орден под названием «Белая дама на зеленом поле», основной задачей которого была именно защита женщин от насилия.

Но что же духовно подлинного скрывается за женской красотой, что позволяет прежде всего именно ее поставить на алтарь «секулярной религиозности»?

Образ и подобие

Прежде всего следует отметить, что запрет мудрецов любоваться женской красотой отнюдь не абсолютен и по своему смыслу близок к запрету заниматься каббалой. Просто эта стихия слишком могущественна, чтобы ею мог увлекаться незрелый дух.

«Как золотое ожерелье на свинье, так красота на беспутной женщине», - гласит одно талмудическое изречение. Но это значит, что сама по себе красота, как и золотое ожерелье - это ценность, которая в грядущем мире отнимается у беспутных и передается достойным (согласно мистическому опыту всех религий, лица обитателей ада безобразны, а обитателей рая - прекрасны). Иудаизм не прячет женского лица под параджой. И как зрелому духу можно без опасности для себя учить каббалу, так ему можно восхищаться женским лицом, не лишая себя при этом грядущего мира. В Иерусалимском Талмуде (Авода Зара 1.9. 40а) рассказывается, как раббан Гамлиэлль Старший, «гуляя по Храмовой горе, увидел женщину-нееврейку и произнес благословение», - имеется ввиду браха «Благословен Тот, Кто создал прекрасные создания в Своем мире».

Но при этом важно понимать, что красивое женское лицо все же явственно выделяется среди прочих «прекрасных созданий», ибо в нем как бы высвечивается Красота сама по себе. Сократ осмеял Гиппия, ответившего на вопрос о «прекрасном», что «прекрасное (само по себе) – это прекрасная девушка». Между тем этот ответ пришел на ум Гиппию первым совсем не случайно. Во всяком случае в еврейской духовной системе координат, где предмет красив в той мере, в какой он - личность, этот ответ звучит здраво.

В Гемаре (Нида 23.б) разъясняется, что «образом и подобием Божиим» является человеческое лицо. Согласно определению Гемары человеческая голова на козлином теле – это все еще человек. Именно в человеческом лице проступает сам Божественный Образ. Таким образом, красота человеческого лица по настоящему может быть красива лишь красотой Всесвятого. Но она по-разному проявляет себя у мужчины и у женщины. В женском лице Всевышний явлен в своем природном аспекте (Элоким), а потому одновременно в нем обнаруживается также и само очарование мира (кстати, согласно каббале женское начало Всевышнего в будущем станет доминировать).

Очевидно, что поклонение женской красоте вне ее связи с красотой Всевышнего – это классическое идолослужение. Но когда Первоисточник сознается, а в рыцарстве он в целом именно сознавался (“Быть влюбленным, - говорил трубадур Уком де Сирсом, - это значит с помощью женщины достичь небес”), картина в целом меняется.

Таким образом, европейский культ женского начала в определенной мере созвучен еврейской традиции. Но в какой мере ей созвучен культ силы?

В трактате Шаббат (63а) Рабби Элиэзер сказал, что мужчина может носить в субботу оружие, подобно тому, как женщина может носить украшения. На это мудрецы возразили: «Оружие - это предмет низкий, как сказано: «и перекуют они мечи свои на орала, и копья свои - на серпы, не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ишайя 2.4)… Иными словами, больше не воспользуются этим украшением. Спросили: Может ли оружие быть только красивым предметом? Сказал Абайе: «Это как свечка в полдень. Поскольку не нуждаемся в ней при свете солнца, то и не любуемся ее красотой. Так же и оружие. Когда мы не используем его по назначению, то и не любуемся его красотой. Сказали рабби Элиэзеру: упраздняется оружие с приходом Машиаха. Отвечал им: и с приходом Машиаха оружие не упраздняется. Оружие – это украшение, как сказано: «Препояши бедро мечом своим, герой, красотой своей и великолепием своим». (Тегилим 45.4)

Рабби Элиэзер оказался в меньшинстве, но тем не менее приведенные им слова остаются в силе, и рав Авраам Кук пишет этому поводу: «Иногда предмет уродлив, но к нему привыкают и он начинает казаться нам даже красивым. Но если уродство морального свойства, законы Торы не позволяют воспринимать его красивым. Если в мире меч - это украшение, то это ничего не должно значить для нас, ибо мы видим, что его конец убийство и безобразие. Однако если в Торе находится подтверждение тому, что мечу героя присуща красота, … тогда мы признаем меч в качестве украшения. И этого уже никак нельзя объяснить привыканием. В этом случае все решает высшее знание, записанное святым духом: Препояши бедро мечом своим, герой, красотой своей и великолепием своим».

В статье «Метафизический садизм» я писал, что единственной аналогией «окончательного решения еврейского вопроса» может служить лишь садизм. Евреи уничтожались нацистами только за то, что они евреи, подобно тому, как красивые девушки уничтожаются садистами только за то, что они красивые девушки.

Но эту аналогию вполне уместно рассмотреть и в обратной перспективе. Не потому ли красивых женщин уничтожают так же бескорыстно, как и евреев, что они свидетельствуют одну и ту же духовную действительность? Садизм - самое страшное преступление, потому что в нем причиняется страдание живому существу ради самого этого страдания, потому что это преступление направлено на превращение самого прекрасного предмета в самое отвратительное, ибо как нет ничего красивее женского лица, так нет и ничего безобразнее расчлененного человеческого тела.

В повести Бориса Акунина «Декоратор» Эраст Петрович Фандорин, чиновник особых поручений, распутывает дело Джека Потрошителя. Вот как описывает автор реакцию видавшего виды сыщика на увиденную им картину убийства: «Тонкое, бледное до голубизны лицо коллежского советника страдальчески кривилось, одна рука, в белой лайковой с серебряными кнопочками перчатке была прижата к груди, другая судорожно рассекала воздух».

Никакая уродливая внешность не может быть так страшна, как выползшие наружу человеческие внутренности. Что это значит? По-видимому, то, что внутренности в качестве внешности, в качестве физиономии - олицетворяют смерть. Внешность человека – это то, где выражена его личность, его воля, здесь он прекрасен потому, что являет свое «Я». Но внутренности человека - это та сфера, за которую воля никак не отвечает, это сторона полностью природная, автономная, личности неподвластная и по сути уходящая своими корнями в неорганическую природу, в смерть. Когда внутренние органы выползают наружу и тем самым невольно становятся новой «внешностью», новым ликом человека, это выглядит ужасно.

Поэтому садизм, обращающийся к бытию специально затем, чтобы вывернуть его наизнанку, превратить прекрасное в безобразное - самое страшное преступление из всех возможных. И жертвы садизма, на мой взгляд, поэтому не меньшие свидетели Истины, нежели уничтоженные в газовых камерах евреи.