ТЕОЛОГИЯ ПОСТМОДЕРНА

Современники

На грани XVIII-XIX веков человеческая история невольно расслоилась на собственно «исторический» период, опиравшийся на традиционные формы мышления, и «современный» (modernity), основывающийся на критическом разуме.

При этом «современный» мир выглядел в глазах того поколения если еще не полностью оформленным, то стремительно приближающимся к своему завершению, к выходу на историческое плато.

Шеллинг с минуты на минуту ждал приближения той «лежащей в неопределенной дали точки, когда Мировой Дух сам закончит им самим задуманную великую поэму и превратит в одновременность последовательную смену явлений нового мира…».

Со своей стороны Гегель фактически усматривал эту последнюю точку в собственных сочинениях: именно в них Мировой Дух, по мнению Гегеля, познал себя, застыв в зените собственного самопостижения.

Так смутно чувствовали многие люди той эпохи, люди XIX века. Название вышедшего в 1836 году пушкинского журнала «Современник» было навеяно его основателю Мировым Духом.

Пушкин, Тютчев, Чаадаев, Кьеркегор, Шеллинг, Гете, Гейне, Бальзак и другие многочисленные агенты того Духа (тайную миссию которых я раскрываю в своем романе «1836»), не просто оказались в тот миг в водовороте экстремальных духовных поисков, но и стали «современниками» для всех последующих поколений!

Итак, период «модерна» ознаменовался разрывом между иррациональной религиозностью и ее «рафинированными» формами. Пропитанная «мифом» религия, веками составлявшая основу человеческого бытия, неожиданно оказалась втиснута в прокрустово ложе рационализма, отождествилась с моралью.

В своем программном сочинении «Религия в пределах только разума» Кант писал: «Все, что человек сверх доброго образа жизни предполагает возможным сделать, чтобы стать угодным Богу, есть лишь иллюзия религии и лжеслужение Богу». Соответственно, «молитва мыслимая как внутреннее формальное богослужение и поэтому как средство умилостивления, есть суеверная иллюзия, ибо это лишь провозглашенное желание по отношению к Существу, которое не нуждается ни в каком разъяснении внутреннего убеждения желающего».

Иными словами, выраженное царем Давидом восхищение: «Еще нет слова на языке моем, как Ты, Господи, уже знаешь его!» - аморально. По Канту, так можно подумать, но так нельзя сказать!

Тенденция эта, начинающаяся как будто за здравие («я лютеран люблю богослуженье, Обряд их строгий, важный и простой»), завершается за упокой («но час настал, пробил... Молитесь богу, В последний раз вы молитесь теперь»).

Однако разрыв с сакральным опытом не мог пагубно не отразиться на общем моральном состоянии. Люди стали стремительно мельчать.

Единственный «современник», последовательно отстаивающий «ретроградную» веру, Серен Кьеркегор, констатировал: «Несчастье нашего времени как раз в том, что оно стало ничем иным чем «временем», временным, которое нетерпеливо не хочет ничего слышать о вечности, при этом даже благонамеренно или в бешенстве хочет превратить вечное в нечто совершенно излишнее, что, однако, не удастся во веки веков».

Через два-три десятилетия Ницше писал о людях, «у которых атрофировался религиозный инстинкт: так, что они даже и не знают, зачем собственно нужны религии, и с видом тупого удивления отмечают их существование среди людей… Им не вполне ясно, о чем собственно здесь идет речь - о новом ли удовольствии или о деле».

Лион Черняк и Митчел Роклин в книге «Завет и метафизика» в следующих словах прослеживают этот процесс духовной деградации:

«Эта завершившаяся 200 лет тому назад морализация (фактически, десакрализация) сакрального была результатом великих и совершенно бескорыстных усилий новоевропейского ума, стремящегося осознать природу своих горизонтов и себя как источник своей собственной непрерывно растущей познавательной мощи. Но и теперь, 200 лет спустя, эхо этой морализации (десакрализации) сакрального продолжает громко звучать, хотя уже в своей окончательно выродившейся форме. Теперь, как бы в насмешку над великими героями и мучениками мысли прошлого, эхо этой морализации (десакрализации) звучит как бездумная псевдорелигия равнодушия и эгоизма, воплощаемая в массовых, как бы бесплатных сентиментах, таких как: «У меня есть Бог в моем сердце. Зачем мне церковь или синагога?» Увы, слишком часто этот последний вопрос, в сущности своей риторический, фактически вопрошает: «Я хороший, нравственный человек. Почему бы я нуждался в вашем Боге?» А эта последняя версия вопроса-ответа уже совсем легко превращается в эвфемизм другого утверждения «Я сам себе мой Бог». В сущности своей это и есть ответ атеиста на вопрос верующего: «Как это так получилось, что тебе не нужен Бог?» Таково отдаленное эхо религии в пределах лишь разума, или, что то же самое, религии без сакрального, религии, обменявшей сакральное на моральное».

Как бы то ни было, «модерн», т.е. «современный» период человеческой истории, представлялся перманентным лишь самим «современникам». В действительности «эпоха модерна» так и не распространилась на все последующие века, за ней разверзлась пропасть «постмодерна» с ее либеральными и тоталитарными крайностями.

Это иронично-парадоксальное словосочетание («пост-модерн», «пост-современность») ввел в 1917 году немецкий эссеист Рудольф Панвиц. Он использовал его именно в значении отступления от рационализма, в значении философского декаданса.

Но если эпоха модерна породила соответствующую себе теологию - «религию в пределах только разума», то возможна ли теология постмодерна? И если «да», то какова ее логика?

Седьмое доказательство

Отчасти эта теология была заложена Михаилом Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита».

Обществу, в котором атрофия религиозного чувства завершилась полным его отмиранием, напомнить о сакральном опыте прежде всего способна его теневая инфернальная сторона - бесцеремонная и грубая.

Присоединившийся к беседе безбожных литераторов Незнакомец, напомнил им о пяти доказательствах бытия Божия.

- Увы! - с сожалением ответил Берлиоз, - ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может.

- Браво! - вскричал иностранец, - браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!

- Доказательство Канта, - тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, - также неубедительно.

- Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! - совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.

- Именно, именно, Ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: "Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Над вами потешаться будут".

- А дьявола тоже нет? - осведомился Незнакомец уже после того, как поведал безбожникам о Понтии Пилате.

- И дьявола...

- Умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет предъявлено».

В своем романе «1836» я вникаю в детали этого мистического доказательства.

«Ежегодно мессир дает один бал. Он называется весенним балом полнолуния, или балом ста королей», - сообщает Коровьев Маргарите.

Входя в логику этой оригинальной булгаковской пасхалии (совмещающей Вальпургиеву ночь с ночью заклания пасхальных агнцев), я пришел к цифрам, с которыми демонстрирую, что «задуманная Мировым Духом великая поэма» была завершена Им именно в «Мастере и Маргарите», и что сам Дух раскрылся в образе Воланда!

Я показываю, что высоким покровителем европейской культуры является вовсе не Творец мира, как представляли себе «современники», а Ангел. Но Ангел, в котором Его имя (Шмот 23:20), он же Ангел Смерти.

Но разве «седьмое доказательство» не претендует являться также и доказательством существования Бога?

Безусловно. Хотя в основном постмодерн прославился своими безумствами, он ознаменовался также и углубленной философской рефлексией на псевдорелигиозный характер модерна.

В 1918 году Павел Флоренский начал читать курс лекций, посвященный «философии культа», а с начала 20-х годов Лев Шестов углубляется в выявление языческой контрабанды, проникшей в христианскую теологию еще на заре ее становления.

Блестящим продолжением этих изысканий можно признать исследование Черняка и Роклина «Завет и метафизика».

«Причиной все нарастающей тенденции отмирания теологической составляющей культуры Запада является некоторое историческое «недоразумение». Суть этого «недоразумения» - вполне метафизическая коллизия: осмысление ума как собственно человеческого модуса бытия в той ситуации, в которой базисная конституция опыта претерпела принципиальное преобразование по сравнению с конституцией опыта эллинского ума, νοῦς'а.

Просвещенческий культ взрослого ума столкнулся с якобы неопровержимым фактом неспособности этого ума быть умом, авторствующим в отношении своей новой жизни.

Гордящийся своей взрослостью ум обнаружил себя умом совершенно незрелым. Подозрение поэтому пало не на что иное, как на мысль, утверждающую, что ум есть собственно человеческий модус бытия. Подозрение может быть порождено теми или иными состояниями психики человека. Но все же подлинным автором, формирующим и формулирующим какое-либо подозрение, является сам же ум.

Вот это и есть ситуация постмодерна - ум, гордящийся своей зрелостью, обнаруживает себя в самом что ни на есть детском беспомощном состоянии. Он начинает требовать от себя самого заменить себя чем-нибудь не-умным. В этой ситуации традиционная уверенность, что ум и есть собственно человеческий модус бытия, исчезает. И начинают генерироваться (генерироваться, опять же, самим же умом) альтернативные кандидаты на статус человеческого модуса бытия. Сам же ум навязывает самому себе не-умных кандидатов на роль модуса собственно человеческого бытия. Не ум, а воля. Не ум, а трудовое отношение. Не ум, а лингвистические структуры. Не ум, а бессознательное. Не ум, а жизнь. Не ум, а место бытия. Не ум, а дыра в бытии. Общим пересечением всех этих предложений является лишь отрицание «не мысль». Это значит, что в данной ситуации феномен человека получает лишь отрицательное значение. Таким образом, определяющий феномен культур всех цивилизаций, т. е. человек как феномен, в культуре постмодерна исчезает».

Решение авторы видят в определении человека, как границы. Человеческий ум рассматривается ими как «модус бытия разделяющей-соединяющей границы Творца и твари».

Это «постмодернистское» выдвижение очередного кандидата: «не ум - а граница», радикально меняет привычную диспозицию, поскольку «граница» насквозь «умное» понятие!

Показывая, что опыт встречи с сакральным одновременно можно представить некоторой конститутивной составляющей мысли, как таковой, авторы свидетельствуют, что «философское исследование обречено быть как раз теизмом, а отнюдь не атеизмом».

Так производится «реабилитация ума, исходя из библейского статуса человека как партнера Всевышнего по отношению завета». Так средствами постмодерна корректируются атеистические предрассудки модерна.

Пророк и мудрец

В тексте Торы присутствует пророчество, которое некоторым образом предвосхищает опыт модерна и постмодерна, и это - пророчество «сокрытия Божественного лика»: «Воспылает Мой гнев на него в тот день, и Я покину их и сокрою лицо Мое… Я же сокрою лицо Мое в тот день за все то зло, какое он делал, обратившись к божествам чужим» (Дварим 31:17-19).

Это сокрытие традиция воспринимает как наказание за отступничество, как событие Священной истории, сопровождавшееся утратой пророчества.

Согласно ТАНАХу, народы расселяются по лицу земли в соответствии с Его планом, корректируемым их поведением, и обыкновенно закрепляемым в итогах войны: «Смотри, Я отдал в руки тебе Сихона, царя Хешбона, эмори, и землю его. Начни овладение и вступи с ним в ратный спор. Сегодня начну наводить страх и ужас пред тобою на народы во всей поднебесной» (Дварим 2:19-25).

Судьба Израиля, в том числе успехи на полях сражения, определялись его верностью союзу с Богом, как сказано: «Если вы по уставам Моим будете поступать…, то Я дам вам дожди вовремя... И водворю мир в стране... И будете гнать врагов ваших, и падут они пред вами под мечом. И пятеро из вас прогонят сто и сто из вас прогонят десять тысяч… Если же вы не послушаете Меня..., то будете поражены врагами вашими» (26.3-46).

В каждом эпизоде ТАНАХа выражается воля Всевышнего, и через пророков разъясняются причины победы или поражения. Разрушение Храма Навухаднецером и изгнание не являлись исключением. Пророки Йермиягу и Йехезкель предвещали катастрофу, они открывали народу волю Создателя, в том числе, что плен продлится семьдесят лет (Йермиягу 29.10).

Характерно, что этому откровению предшествовала своеобразная «дуэль» между пророком Йермиягу и пророком Хананией. Ложность второго было подтверждена его смертью, предреченной первым: «Так сказал Господь: Я удаляю тебя с лица земли! В этом же году ты умрешь» (28:16).

«По исполнении семидесяти лет Бавелю», первые репатрианты стали возвращаться в Эрец Исраэль: на Сионе возобновилось жертвоприношение, и началось восстановление Храма. Этот период также сопровождался деятельностью пророков Захарии, Хагая и Малахи. Однако внезапно пророчество прекратилось.

Это было связано с тем, что устрашенные грехами народа мудрецы воззвали к Всевышнему, дабы Он удалил из мира страсть к идолослужению.

Всевышний благосклонно отнесся к их просьбе: «В благоприятное время, во время благоволения молились мудрецы и были услышаны" (Йома 72). Но вместе с жаждой идолопоклонства, исчез и пророческий дар!

Согласно «Седер Олам рабба», тогда же произошли события Пурима, сопровождавшиеся сокрытием Лика. В книге «Эстер» (имя, значащее «Сокрытие») отношение Всевышнего к происходящему никак не выражено. Ни разу не упоминается даже само Его имя. Однако и будучи сокрытым, Он продолжает царить.

Таким образом, в ту пору, в начале периода 2-го Храма, пришло время, когда люди стали полагаться не на текущее, а на былое откровение, на предание, на его анализ и трактовку. Складывался новый тип религиозности, в рамках которой «мудрец оказывался предпочтительней пророка» («Бава батра» 12).

Но мудрецы спорили друг с другом порой не менее яростно, чем пророки, и в наступившем безмолвии сохранилась вера в то, что арбитром ратных споров является Он.

Победы и поражения оставались неким критерием выяснения истины, выяснения, на стороне чьей трактовки находится Всевышний.

Даже заведомому нечестивцу победа дается никем иным, как Богом. В книге Даниэля говорится о четырех сменяющих друг друга царствах. Как это разъясняет Маhараль в 21 главе «Нецах Исраэль», свою силу эти нечестивые империи получили от побежденного ими Израиля («малхут кадишин эльоним»).

Первым завладел Сионом Вавилон. Победившая Вавилон Персия переняла эту силу от него. Персия покровительствовала восстановлению Храма, но самостоятельности под ее правлением Сион не обрел. Таким образом, Греция овладела той же священной силой, победив персов. В свою очередь Эдом, разрушивший Храм (отвоеванный иудеями у греков), обрел эту «сионистскую» мощь самостоятельно.

Таковы четыре империи, оказавшиеся причастными «высшей святости» («малхут кадишин эльоним»). Три из них сошли с исторической арены, но четвертое - царство Эдома - царит и поныне, хотя и раздираемое междуусобной враждой.

В первую очередь Римская империя раскололась на Западную и Восточную - Византийскую. Последующее дробление и передача эстафеты продолжались другими имперскими народами.

От Рима сила передалась Германии (Священная Римская Империя), Испании, Британии, наконец, США, а от Византии - России, точнее Москве, «сионистскую» идентичность которой по праву оспаривает Киев.

Итак, хотя пророчество иссякло, война в значительной мере продолжала восприниматься орудием Божьего суда. Так было для евреев, и так же стало для христиан и мусульман.

Однако постепенно в крещеном мире ратная аргументация стала сходить на нет. Последней религиозной войной, в которую стороны вступали с верой в эту концепцию, но после которой от нее отказались, была Тридцатилетняя война (1618-1648), завершившаяся Вестфальским миром.

Отныне в Европе установилась новая система международных отношений, основанных на понятии государственного суверенитета. Но не менее важным ее последствием явилось осознание бесполезности, неуместности священных войн.

В этот период в христианском мире стали зарождаться идеи свободы слова и свободы совести, в корне своей отвергающие войну во имя Истины. Так основатель штата Род-Айленд (1636) Роджер Уильямс писал: «Воля Божия - разрешить языческую, иудейскую, турецкую или антихристианскую веру всем людям во всех странах, а борьба против них возможна лишь Божьим словом».

Между тем, в тот же год, когда в Западной Европе заключался Вестфальский мир, в Восточной шла страшная война, сопровождавшаяся волной доселе невиданных еврейских погромов.

В их преддверии р.Шимшон Острополер, изучая свиток Эстер, пришел к выводу, что приговор об уничтожении евреев не был полностью отменен в дни Ахашвероша, но перенесен на 5408 (1648) год.

Р.Шимшон призвал народ к покаянию, но не добившись должного отклика, обратился к трем величайшим мудрецам своего поколения с призывом добровольно принять смерть, чтобы ею отвести приговор. Пожертвовать собой выразил готовность только р. Йехиэль-Михл из Немирова, также отметивший, что гематрия «Хевлей Машиах» («мессианские муки») - 408 (т.е. 5408 год).

Технические подробности этого плана остаются не вполне ясны. Некоторые считают, что предложение р.Шимшона тем самым оказалось сорвано; некоторые, что оно принесло частичны плоды: Р.Шимшон и р.Йехиэль-Михл вместе с четвертью украинских евреев погибли в погромах.

Заря и закат постмодерна

Как бы то ни было, эта сопровождавшая сокрытие Божественного лика связь Пурима с 5408 годом видится по-своему знаменательной.

Угроза уничтожения избранного народа, прозвучавшая впервые во дни Ахашвероша, отголоском вернулась в историю в тот момент, когда христианство пришло с одной стороны к идеалам свободы, а с другой - к агностицизму и даже атеизму, связанными с эпохой модерна.

Так концепция книги «Эстер», концепция «полного сокрытия Лика», восторжествовала в Европе в лице системной секуляризации, при которой мудрец принимает агностическую позиции, признает автономность разума, пытается базироваться на нем, а не на предании, как сказано: «Когда разрушены основания, что сделает праведник?».

Но путь этот оказался чреват общим коллапсом культуры. В каком-то смысле ожидаемо, что этот либеральный подход оказался дополнен тоталитарным, в котором тот же Разум догматизируется.

«Вдумываясь в опыт тоталитаризма, - пишет А.В.Ахутин, - мы уясняем, что речь идет не об очередной идеологии, а об идеологической псевдоморфозе самого разума, стремящегося к действию, - когда разум, оставив критическую тяжбу с собой, обращает философию в единое всеобъясняющее учение, монологически возвещаемое от лица самой единой истины. В таком уме только и может родиться замысел тотального переустройства или обустройства «неразумного» мира».

В этом смысле понятен с одной стороны былой союз ислама с нацизмом и нынешний - с социализмом, а с другой - их общее фенотипическое сходство.

В иудео-христианском понимании Божественный суд напрямую связан с истиной, по меньшей мере со справедливостью, но в исламо-большевистских координатах справедливость втискивается в рамки узкого конфессионально-партийного интереса.

Ленинская редукция истины, редукция нравственности («нравственно то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества»), сродни худайбийскому коварству, сродни магометанской беспринципности: «Моя хитрость прочна» (Сура 7.182), «Козни Мои крепки» (Сура 68.45).

Если Пурим явился провозвестником модерна, то постмодерн ознаменовал собой определенный выход из этого «сокрытого состояния». Постмодерн совпал с прорывом в то иное, в котором «ратный спор» вновь стал обретать смысл, когда завязались войны, ведущиеся не только за интересы, но и за Истину.

Как уже было отмечено, слово «постмодерн» впервые прозвучало в 1917 году. Его использовал немецкий писатель Рудольф Панвиц, обозначая им ровно это - деградацию рационализма.

Однако 1917 год оказался связан не только с победой коммунистической революции (7 ноября), но и с декларацией Бальфура (2 ноября), положившей основу международного признания сионизма.

С одной стороны, этот год ознаменовался падением Европы в бездну тоталитаризма, решающего свои задачи исключительно «ратными средствами», не оставляющими «инакомыслию» права на существование, а с другой - с сионизмом, знаменующим собой возрождение пророчества и в том числе с возрождением адекватного отношения к «ратному спору».

Знакомые с историей лица не станут отрицать того, что своему существованию Израиль обязан в первую очередь своим невероятным военным победам.

В новейших войнах Израиля проступило древнее ТАНАХическое видение: Бог Израиля - Он же Бог Воинств, Он же воитель («иш милхама»), как сказано: «Господь - воитель, Господь - Имя Его. Колесницы Паро и его войско сбросил Он в море» (Шмот 15: 3-6).

Это видение, утраченное христианами и в извращенной форме поддерживаемое мусульманами, сегодня возвращается в мир, становится его языком.

Постмодерн зарекомендовал себя адвокатом «дискурсов» и «нарративов» в их тяжбе с Истиной, на протяжении веков отождествлявшейся людьми с волей Создателя. Однако это не значит, что сама эта воля не в состоянии воспользоваться соответствующей «платформой».

В январе 2026 года Такер Карлсон в беседе с послом США в Израиле Майком Хакаби посетовал на то, что Тора прочит евреям территории «от Нила до Эфрата», уточнив, что это подразумевает претензию Израиля на Иорданию, Ливан, Сирию, части Египта, Ирака и Саудовской Аравии.

Несмотря на то, что задачи сионистского проекта расходятся с этим пророчеством, и его никогда не озвучивал ни один израильский политик, в последние два года оно стало живо обсуждаться в арабским мире.

В нем понимают, что к словам Творца следует относиться серьезно. Серьезно к ним отнесся и Майкл Хакаби, ответив: «It would be fine if they took it all» - «Это было бы замечательно, если бы они взяли все это!»

Сионизм, по меньшей мере религиозный сионизм - это также одно из явлений постмодерна: он ознаменовал его зарю, но он же и обозначил его закат.

В самом деле, 1917 (5678) год оказался таким же парадоксально-узловым годом, как и 1648 (5408).

Гематрия вестфальско-погромного 408-го года, как мы помним, соответствовала выражению «мессианские муки»

(חבלי משיח).

Гематрия 1917-го (678-го) соответствует словам Эсава, сопровождавшим продажу первородства: «Вот я умираю» (הנה אנכי הולך למות). (Берешит 25:32)

Брат-близнец Яакова Эсав (Эдом) считается в традиции иудаизма родоначальником Европейской цивилизации.

Старо-новый идеологический проект

В Торе сказано, что как сокрытие лика, так и последовавшее вслед за ним рассеяние, явится наказанием за отступничеством Израиля.

Всевышний предостерег народ, что за отступничество тот поплатится изгнанием: «И будет, если не будешь слушать гласа Господа, … предаст тебя Господь на поражение врагам твоим …. И рассеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края земли». (Дварим 28:25-68).

Между тем в своей книге «Нецах Исраэль» («Вечность Израиля») Маhараль (1512-1609) обращает внимание на то, что Всевышний мог бы наказать евреев и каким-то иным образом, что для рассеяния Израиля «от края земли до края земли» (так чтобы не оставалось страны, в которой бы евреев не оказалось), «кроме причины греха, должна была иметься также и иная причина», что таков Божественный план, по мере реализации которого Он раскрывается.

Итак, «Сокрытие лика», предельным выражением которого является рассеяние, включено в замысел Творца.

Вместе с тем, Всевышний обещал не только рассеять Израиль, но и собрать его: «Возвратит Господь, Бог твой, изгнанных твоих и смилосердится над тобою, и опять соберет тебя из всех народов, среди которых рассеял тебя… И приведет тебя Господь, Бог твой, в землю, которою владели отцы твои, и будешь ты владеть ею» (Дварим 30:5).

И это также, по мысли Маhараля, произойдет прежде всего в силу Божественного замысла, а не в силу заслуг праведников.

Не просто было выполнить первое обещание, которому Маhараль был свидетелем: рассеять народ «от края земли до края земли». Но Маhараль предрекал также и исполнение второго, куда более трудновыполнимого обещания, свидетелями которого оказались последние поколения.

Слова «приведет тебя Господь, Бог твой, в землю, которою владели отцы твои, и будешь ты владеть ею» исполнились лишь в 1948 году, но в полном соответствии с разработанной Маhаралем сионистской диалектикой, отражающейся в игре слов «галут» (рассеяние) и «геула» (избавление).

Маhараль начинает свою книгу словами: «Все вещи познаются из своей противоположности. Из того, что выглядит черным, можно понять, как выглядит белое, являющееся его противоположностью. Признано, что противоположности едины, и потому сказано в «Псахим»: «Начинающий с замечаний, завершает похвалой. А почему начинает с замечаний? Потому что нет в похвале подлинного значения, если отсутствует противоположное ей. Поэтому же невозможно осмыслить последнее избавление, если не осмыслить последнее рассеяние».

Посвящая книгу этому последнему - эдомскому (римскому) пленению, Маhараль вспоминает и о трех предшествующих империях: о Вавилоне, пленившем Израиль физически, Персии, покусившейся на его жизнь, и Греции, добивавшейся его ментального подчинения.

Три эти посягательства соответствуют, по Маhаралю, трем уровням человеческого существа: телу, душе, и разуму. Причем эти три уровня дополняются четвертым - а именно цельным человеческим существом, явленным в соединенности трех этих уровней. Таким образом, каждое из пленений (царств) соответствует какому-то из этих уровней, а четвертое царство - Рим - соответствует цельному человеку.

Рим завладел Израилем целиком, противостоя ему как распространившаяся «от края земли до края земли» тотальность, такая же, каковой является и сам Израиль.

Именно из этого тотального антипода Израиля суждено выйти Машиаху (согласно Талмуду, нищенствующим у ворот Рима).

В 28 главе «Нецах Исраэль» Маhараль пишет, что как Моше был избавителем, впитавшим в себя все достижения египетской культуры и освоившим управленческие навыки египетского принца, также и грядущий Машиах явится из римской культуры, используя ее достижения. «Знай, - пишет Маhараль, - что царство Израиля - это царство, выделившееся («нивделет») из языческого царства. Машиах восходит и увеличивается в среде царства инородного».

Основываясь среди прочего также и на этих словах Маhараля, р. Кук отождествил строящееся сионистами государство с Машиахом бен Йосефом.

Так, обогатившись «имуществом» Нового Эдома, оснастившись его наукой, журналистикой, политическими навыками и военным искусством, еврейский народ возродил свое государство.

По плану Всевышнего, как он представлен Маhаралем, сионистский проект включает в себя не только еврейские, но и эдомские элементы, некоторые из которых, хотя и позже - в эпоху модерна - приобрели созвучный иудаизму характер.

В Талмуде сказано: «Адам был создан единственным... ради мира между людьми, чтобы не говорил человек человеку: «Мой отец больше твоего» и чтобы выразить величие Пресвятого. Ибо человек чеканит много монет одним чеканом и все они похожи друг на друга. А Царь над царями царей отчеканил всех людей чеканом Первого Человека, но ни один из них не похож на другого. Поэтому каждый должен говорить: ради меня создан мир». Сангедрин (37.а)

Секулярный антропоцентризм, возникший на библейской почве в эпоху просвещения, и особенно в эпоху модерна, оказался сродни древнееврейскому антропоцентризму.

В уважающем человеческое достоинство открытом Эдомском обществе еврейский народ почувствовал себя дома.

Но, к сожалению, Западным миром - в извращенной форме - из иудаизма был перенят также и иной тренд. По «иронии истории», эдомские мудрецы высоко оценили оригинальные идеи Маhараля, но придали им крайне превратное понимание.

Действительно, высказанная в «Нецах Исраэль» идея раскрытия Бога в истории с использованием диалектического принципа единства и борьбы противоположности, через два столетия всплыла в классической немецкой философии, образовав ее ядро.

Шеллинг и Гегель выросли на сочинении Джордано Вико «Основание новой науки» (1725), написанном под влиянием «Нецах Исраэль», которое Вико читал в итальянском переводе.

Позаимствовав у Маhараля его идеи, Гегель в то же время подменил Бога «мировым духом», несущим в себе все родовые признаки… Ангела смерти!

Подлог не замедлил сказаться. Возведение Разума в ранг божества обернулось умопомрачением, погрузившим Европу в тьму социалистического прожектерства.

Угроза полного подавления главного достижения Эдома - «буржуазных свобод» - глобалистскими социалистическими фантазиями преследует человечество на протяжении почти двух столетий.

Причем последние десятилетия вирусом глобализма оказался поражен также и сионистский проект, поставивший себя тем самым на грань срыва.

Запад валится в руки радикального ислама, с одной стороны, потому что левая идея опознала в исламе главного союзника в борьбе с «лицемерной» и «репрессивной» «буржуазной демократией», а с другой - «буржуазный», т.е. в основе своей прагматичный, а не прожектерский Запад - сам потерял ориентиры.

Успех необольшевизма наших дней в значительной мере связан с отсутствием сильной и убедительной консервативной идеологии - идеологии, в которой бы индивидуальные свободы и другие позитивные эдомские ценности шли бы рука об руку с традиционными ценностями, восходящими к Синайскому откровению.

Мировое Консервативное движение выглядит потерянным и слабым, и навсегда останется таковым, если не «поставит Иерусалим во главу веселия своего», если не осознает того, что мировая история не только была, но и остается отформатированной историей Израиля.

Обсуждающие круг этих проблем Алексей Арестович и Юрий Романенко поставили задачу разработки «Нового идеологического проекта». https://www.youtube.com/watch?v=KRsDl3TfrIo&t=2386s

Определенное религиозное возрождение ими как будто бы подразумевается, однако иудаизм, как давно повелось в Эдоме, полностью игнорируется.

«Новый идеологический проект» - это хорошо забытый старый, т.е. старый сионистский проект Маhараля, изложенный им в 1599 году в «Нецах Исраэль».

Маhараль молился, учил и учился в синагоге, именуемой Староновая (Staronova), что позволяет наречь этим именем также и искомую ныне консервативную идеологию, идеологию, возвращающую в историю живого Бога; идеологию, утверждающую, что корнем развития является Творец, а не «мировой дух» и не «классовая борьба».

Квантовый субъект

В эпоху модерна сословное общество сменилось гражданским. Вертикально-иерархическое распределение общественных сил заместилось горизонтально-симметричным. Общество поляризовалось на «консерваторов» и «либералов», или, попросту, на «правых» и «левых».

Название это пришло относительно случайно: в 1791 году в Законодательном собрании Франции депутаты монтаньяры занимали левые, а жирондисты - правые скамьи. В результате партии, требующие радикальных реформ, стали называться левыми, а консерваторы и умеренные реформисты - правыми.

Но за голым случаем проступил провиденциальный план. Симметричное разделение политических сил оказалось не только дидактически удобным, но и глубоко осмысленным, так как подчеркивало взаимозависимость их базовых позиций.

Разделение секулярного общества на тех, кто во главу угла ставит интересы индивидуума, и тех, кто ратует за сильное государство, неизбежно в той же мере, в какой диалектически равновесно: при анархии неизбежно страдают права гражданина, а государство может быть по-настоящему сильным только если его граждане свободны и своей свободой дорожат.

Таким образом политическое устройство Открытого Свободного общества оказалось внутренне стабильным, ведь левое и правое - синергисты по определению.

Мы прищуриваем один глаз, когда целимся, но в других ситуациях предпочитаем смотреть в оба. Исстари люди различают свои правые и левые конечности. Правая рука у большинства людей основная, а левая вспомогательная, но в паре обе руки работают прекрасно.

Головной мозг также разделен на правое и левое полушария, деятельность которых дополнительна: правая половина отвечает за интуицию, эмоции, воображение, левая - за логическое мышление, за вычисления и речь, что, разумеется, никак не мешает деятельности цельной человеческой личности.

При этом интересно, что указанное разделение функций мозга полностью соответствует политической, идеологической, каббалистической и, наконец, философской симметрии!

Действительно, дополнительными оказываются не только индивидуализм и коллективизм, но также наука и религия, «дин» и «хесед» (на древе сфирот), а в пределе… мысль и бытие.

Итак, основной вопрос философии, вопрос первичности мышления и бытия, делящий мыслителей на идеалистов и материалистов, повторяя структуру мозга, в конечном счете как раз и задает логику политического противостояния!

Опирающиеся на мысль идеалисты задают левый нарратив, прагматики и реалисты - правый.

Итак, индивидуальные и национально-религиозные ценности сопряжены и друг без друга немыслимы. Фиксация на какой-либо одной из сторон ведет к духовному оцепенению, и далее… к великим потрясениям.

«В XVIII веке, - пишет Лев Шестов, - произошло неслыханное явление. Философы ворвались в жизнь. Книжная мудрость вышла к людям и овладела их умами. То, что прежде было предназначено исключительно для ученых, по своему призванию долженствовавших не жить и потому требовавших для себя специальной духовной диеты, было провозглашено лучшей пищей для всех людей. Философия - с одной стороны - нашла себе блестящих, гениальных адвокатов, с Вольтером во главе, а с другой стороны, она пришлась по вкусу времени, искавшему всяких взрывчатых веществ, чтобы скорее освободиться от давно всех тяготивших общественных цепей. Произошло великое событие во Франции. Отрубили голову Богу, чтобы иметь право отрубить голову королю»

Этот остроумный анализ убедительно показывает, что исходно экстремизм носит левый характер, предопределенный интеллектуальной природой этой стороны.

Левая идеология обсессивно связывает себя с «рационализмом», с «наукой», с единственно верной «теорией».

Гегелевское прозрение «все действительное разумно, и все разумное действительно», закономерно завершается сентенцией: «если факты противоречат теории, то тем хуже для фактов.»

Не считающаяся с реальностью мысль, сталкивает с Корабля Современности всех консерваторов, отстающих от полета ее прогрессисткой мечты.

Со своей стороны правый экстремизм, тяготеет в первую очередь не к теории, а к мифу, к фундаментализму. Но в то же время он не только инициируется левым экстремизмом, но также и кое-чему у него учится.

«Я многому научился у марксизма, - писал Гитлер. - Я не стыжусь это признать. Весь национал-социализм основан на нем… Национал-социализм - это то, чем мог бы стать марксизм, если бы сумел разорвать свои абсурдные и искусственные связи с демократическим порядком».

В свою очередь «политический спин» вменяемого человека динамичен. «Центрист» занимает правую или левую позицию по мере оказания сопротивления усиливающемуся с какой-либо стороны экстремизму.

Подобно описанному «волновой функцией» электрону, человек постмодерна - одновременно является и левым, и правым, и либералом, и консерватором, и агностиком, и верующим, и эллином, и иудеем.

Другими словами, человек постмодерна - это квантовый субъект, т.е. субъект, находящийся в состоянии суперпозиции, субъект, в равной мере удерживающий в сознании обе стороны антиномии, оба полюса герменевтического круга: «понимаю, чтобы поверить, верю, чтобы понять».

Он может обернуться «частицей» твердого ортодокса, а может предстать «волной» критического мыслителя. Однако и в том, и в другом случае его вменяемость не утрачивается. Не утрачивается до тех пор, пока он признает противоположный выбор правомочным и уважает его.

В рамках этой аллегории «коллапсом экзистенциальной функции» оказывается фанатизм: как религиозный, так и «рационалистический», подразумевающий провозглашение правоты лишь какой-либо одной из сторон антиномии (понимание, или вера).

«Синхроничность»

Впрочем, приведенная аллегория - больше, чем аллегория.

В сфере науки переход модерна к постмодерну ознаменовался зарождением квантовой физики, а именно, матричной механики Гейзенберга и волновой механики Шрёдингера (1925-1926).

Характерно, что физика эта развивалась не как следующий этап классической физики, а как ее полноценная альтернатива. Однако этот новый альтернативный взгляд стал замечать признаки «квантовых» свойств также в философской и гуманитарной сферах.

Так Владимир Библер (1918-2000) в своей книге «От наукоучения к логике культуры» обращает внимание на внутреннюю философичность квантовой теории:

«Теоретическое единство, скрепленное принципом дополнительности, есть единство предмета, переводящее одну ипостась квантовой теории в другую, одно определение в другое, и это единство объекта, выходящего за рамки той или иной теоретической системы, но требующей их «дополнения» (взаимопревращения). Сам предмет должен пониматься в точке перехода, превращения одной логики в другую, одного типа теорий в другой. Речь идет именно о двух логиках, разные теории исходят из разных корневых идеализаций: точки causa sui и точки «действия на другое»»

Квантовый характер, как природы в целом, так и человеческой природы в отдельности признавал Карл Юнг. Он развивал эту идею в партнерстве с физиком-теоретиком Вольфгангом Паули, разработавшим понятие «спина» и отличавшимся свойством приводить в негодность физические приборы одним своим присутствием («Эффект Паули»).

Юнг и Паули тесно общались, пытаясь связать логику, раскрывающуюся в квантовой физике с явлениями психики, и пришли к выводу, что «нелокальность» присуща не только электронам, но и… людям, вообще живым существам!

В 1952 году в сборнике «Интерпретация природы и психики» Юнг и Паули опубликовали свои работы, связанные с этими исканиями.

В своем исследовании «Синхроничность: акаузальный объединяющий принцип» Юнг писал: «Открытия современной физики значительно изменили научную картину мира в том смысле что они разрушили абсолютность законов природы и сделали их относительными… Философским принципом, который лежит в основе нашей концепции закона природы, является причинность. Но если связь между причиной и следствием оказывается только статистически и только относительно истинной, то принцип причинности только относительно годится для объяснения природных процессов и, стало быть, предполагает существование одного или нескольких необходимых для объяснения факторов. Можно сказать, что связь между событиями при определенных обстоятельствах имеет отличный от причинного характер и требует другого принципа объяснения.

В макрофизическом мире, разумеется, мы тщетно будем искать беспричинные события по той простой причине, что мы не можем себе представить существование между событиями какой-то иной, отличной от причинно-следственной, связи, и мы не можем себе представить, как можно эту связь объяснить. Но это не значит, что событий, между которыми имеется такая связь, не существует».

Постоянно происходящие в жизни людей невероятные события Юнг объясняет органическим единством мироздания, в котором присутствуют каналы взаимодействия отличные от казуальных.

Опираясь на алхимическое понятие Единого мира («Унус Мундус» Unus Mundus) Юнг фактически учил о такого рода внепространственной связанности людей, которую Шрёдингер в 1935 году (в ответ на мысленный эксперимент Эйнштейна) назвал «запутанностью».

Согласно квантовой теории, микрообъекты, возникшие в результате одного события, остаются «спутаны» независимо от разделяющего их расстояния. Т.е. при измерении состояния одной частицы, вторая немедленно принимает альтернативный показатель, несмотря на то что частицы эти могли разлететься друг от друга на сотни световых лет.

Такого же рода внепространственными связями, по мнению Юнга, наделены не только люди, но и все живые существа.

«Проблема синхронистичности, - пишет Юнг, - занимала меня уже давно, пожалуй, начиная с середины двадцатых годов, когда я изучал феномены коллективного бессознательного и все время наталкивался на связи, которые просто не мог объяснить случайностными группами или "сериями". Я обнаруживал "совпадения", настолько многозначительно связанные, а вероятность их "случайности" выражалась такой астрономической цифрой, что они явно были "смысловыми". В качестве примера я приведу случай из своей практики. Я лечил одну молодую женщину и в критический момент ее посетило сновидение, в котором ей вручили золотого скарабея. Когда она мне рассказывала это свое сновидение, я сидел спиной к закрытому окну. Неожиданно я услышал за собой какой-то звук, напоминавший тихий стук. Я обернулся и увидел какое-то летучее насекомое, которое билось о наружную сторону оконного стекла. Я открыл окно и поймал создание на лету, как только оно залетело в комнату. Оно представляло собой самый близкий аналог скарабея, который только можно найти в наших широтах…

С пациенткой было чрезвычайно трудно иметь дело и ко времени этого сновидения я не достиг практически никакого прогресса. Я должен объяснить, что основной причиной тому был характер пациентки, которая была ярым сторонником картезианской философии и настолько упрямо цеплялась за свои представления о реальности, что усилия трех врачей - я был третьим - разбились об эту стену. Явно требовалось какое-то иррациональное событие, создать которое я был не в силах. Уже самого сновидения было достаточно, чтобы, пускай незначительно, поколебать рационалистическую установку моей пациентки. Но когда "скарабей" на самом деле влетел в окно, ее естество смогло проломить броню характера и процесс трансформации по крайней мере сдвинулся с мертвой точки»

Сама возможность такого рода иррациональных, «волшебных», и одновременно постоянно случающихся в человеческой жизни событий, объяснялась Юнгом таким же нарушением принципа локальности, которое имеет место в микромире.

Судьба и Свобода

Следует уточнить, что при всей своей заведомой «спонтанности», внутри-космические силы и связи являются в такой же мере детерминированными, в какой детерминированы «беспричинные» квантовые законы.

Эта оборачивающаяся предопределенностью «случайность» была известна людям давно и именовалась судьбой. «Покорного судьба ведет, непокорного тащит», - говорили греки.

Как и в квантовой физике, «статистика» оборачивается в явлении «синхроничности» жестким законом - могущественным роком, свидетельствами неумолимости которого полны не только легенды седой старины, но и хроники постмодерна.

В своих воспоминаниях «В подполье можно встретить только крыс» советский диссидент генерал Петр Григоренко рассказывает: «В один из первых дней после нашего поселения на «Смоляниновой горе» к нам в комнату зашла пожилая цыганка. Она сразу же обратилась ко мне: «Позолоти ручку - погадаю». Я резко отказался. Чтобы как-то загладить мою резкость, Гриша Балашов - человек внутренне мягкий - протянул руку и сказал: «Мне погадай». Она внимательно посмотрела на его руку и сказала: «Ты не тот, за кого себя выдаешь. И жизнь твоя пойдет не так, как ты наметил. Будешь летчиком, но... недолго полетаешь».

Самое удивительное в этом гадании: «летчик». В начале 1924 года даже самые фантастически настроенные комсомольцы не думали об этой специальности.

Стоит удивляться, что простая цыганка заговорила об этом. После Гриши она снова приступила ко мне. Я снова, еще резче, отказался. Не хватало еще комсомольцу гаданьем заниматься! Но она не отставала. К ней обратился Шура: «Мне гадай!». Она, мельком взглянув на его руку, пренебрежительно сказала: «Что тебе гадать! Живешь по-собачьи и подохнешь как собака». И снова ко мне. Ребята тоже взялись за меня. Пришлось дать руку. И вот что она мне сказала: «Долго здесь не будешь. Пойдешь учиться. Но кем захочешь стать - не станешь. Будешь военным. Служба будет успешная. Товарищи завидовать будут. Потом придут страшные времена и войны. Не убьют. Переживешь. Жить будешь долго, но старость... О-о!»

«Тогда, после гадания цыганки, шагая на следующее утро рядом со мной на работу, он (Гриша) вдруг сказал: «А ведь цыганка права, я действительно не тот, за кого себя выдаю. Я сын священника. Когда отца начали преследовать и меня выгнали из девятилетки, я уехал к дяде, учителю, в Балашов. Дядя мне достал справку, как своему сыну, будто я сын учителя. И я уехал. С этой справкой поступил на работу и в комсомол»...

«В Балашове создавалась авиационная школа, со временем превратившаяся в «Балашовское летное училище». Гриша поступил в него. В 1928 году окончил. За отличные успехи оставлен в постоянном составе училища - инструктором. Во время учебно-тренировочного полета отказал мотор. Одновременно что-то случилось с двойным управлением, инструктор не мог перебрать управление на себя. Добрался как-то до управления курсанта и попытался посадить самолет. Но потерпел аварию. Курсант остался жив, а инструктор умер в больнице, не приходя в сознание…. Странные чувства одолевали меня. Я не мог, просто не в состоянии был поддаваться мистике, но гадание сбывалось столь реально, что объяснить все случайным совпадением я тоже не мог».

В 1930 году после долгих перипетий Григоренко оказался неожиданно для себя в военной академии: «Я стал кадровым военным. Полностью сбылось гадание цыганки и в отношении меня. Чтобы больше не возвращаться к этому гаданию, скажу, что летом этого же года оно сбылось и в отношении третьего участника. Идя ночью в пьяном виде, он споткнулся, упал лицом в грязную лужу и захлебнулся. Нашли его мертвым только утром.»

Между тем, в этой истории просматривается не только классическая неотвратимость рока, но и элемент свободы. Ее след искала цыганка на ладони будущего генерала, по-видимому, сразу выделив его среди других силой характера.

Мы не знаем, рассмотрела ли она на ней спецпсихбольницу, или еще что-то, но мы определенно знаем, что судьба Петра Григоренка находилась в его руках. Верность себе и Богу - это единственное, что переиначивает и наполняет смыслом предопределение.

Действительно, там, где у языческих народов властвует безличная судьба, там у сынов завета царит Провидение, задающееся как Творцом, так и людьми.

В ТАНАХе приводится немало историй, в которых решение Бога о судьбе людей радикально менялось.

Как мы помним, книга «Эстер» свидетельствует именно о такого рода изменении «знака» рокового события на противоположный, изменении, вызванном жертвенностью, вызванном раскаянием и свободным решением: «Иди, собери всех иудеев, находящихся в Шушане, и поститесь ради меня: не ешьте и не пейте три дня - ни ночью, ни днем; и я со служанками моими (тоже) буду так же поститься, а потом пойду к царю, хотя это и не по закону, и если уж погибать мне, то погибну» (4:16)

После грехопадения Человек подпал под власть природных сил, он оказался органически связан с космическим целым, что проявляется в его подчиненности внешне совершенно безразличной к нему судьбе. Но сыны Израиля, а вслед за ними и другие признающие Синайское откровение люди, обрели возможность выбиваться из этого общего порядка.

Так, например, согласно Мидрашу, астрологи сообщили раби Акиве, что в тот день, когда его дочь ступит под свадебный балдахин, ее ужалит змея, и она умрет. Но в день свадьбы она вынула заколку, вонзила в стену, и заколка попала в глаз змеи. Утром, когда извлекли заколку, на ней оказалась змея. Сказал ей отец: «Что ты совершила?». Сказала ему: «Вечером пришел нищий и постучал в дверь. Все были заняты трапезой, и никто не услышал. Я поднялась, взяла ту еду, что ты мне принес, и отдала ему».

Таким образом, тесная связь всего мироздания с человеком, в конечном счете обретает смысл лишь в не менее тесной связи самого человека с Богом.

«Два ветхих завета»

Теология, или «наука о богах», разрабатывалась Аристотелем в рамках его философии, наравне с математикой и физикой.

Христианство, фактически монополизировавшее эту дисциплину в период схоластики, вместе с тем не до конца прояснило свои отношения со своим эллинским корнем.

Между тем, многое из классического философского наследия было некритически заимствовано Отцами церкви.

Так, например, в Септуагинте, и далее во всех христианских переводах (Шмот 3:14) Всевышний представляет Себя Моше как «Сущий»: «Я Сущий», «Аз есмь».

На этом переводе, отождествляющем Всевышнего с «бытием», держатся целые пласты христианской теологии.

Так, томист ХХ века Жильсон пишет: «Совершенно верно, что Творец - это в высшей степени христианский Бог, но Бог, чья сущность состоит в том, чтобы быть Творцом, вообще не является христианским Богом. Суть истинного христианского Бога не в том, чтобы творить, а в том, чтобы быть. «Он тот, Кто есть», может также творить, если захочет; но Он не существует, потому что Он творит, нет, Он не творит даже самого Себя; Он может творить, потому что Он в высшей степени есть». Gilson É. God and Philosophy. New Haven / London: Yale Univ. Press, 2002 (first ed. 1941). P. 88).

Но в оригинале никакого «Он тот, Кто есть» не просматривается. В Торе написано совершенно другое: «И сказал Бог Моше: Я Грядущий, который пребудет («Эхъе, ашер Эхъе»). И сказал: так скажи сынам Израилевым: Грядущий послал меня к вам» (3:1-15).

С определенными филологическими усилиями «Четырех-буквенное имя» можно связать с отсутствующим в иврите глаголом «быть». Но как можно игнорировать, что тот же корень Тора использует в будущем времени, которого, как мы знаем, как раз «нет», которое как раз никогда асимптотически не наступает?!

Бытие Творца фактически ускользает от сотворенного, который в лице человека с Ним граничит.

Попытка реконструкции собственно библейского понимания, предпринятая Лионом Черняком и Митчелом Роклиным, в известной мере базируется на полемике с классической христианской теологией.

Авторы «Завета и метафизики» мыслят Всевышнего именно как Творца, сама «сущность» которого связана с трепещущей тварью.

«Бог завета есть Творец (в библейском смысле), а Творец (в библейском смысле) есть Бог завета. Соответственно, его Божественность есть его креативность, а его креативность есть его Божественность».

«Не только живое существо не живет без Творца, но и Творец не живет без живого существа, без того, которое должно само себя выстраивать. Создаваемое Богом живое существо совершенно в том смысле, что создаваемая Им форма жизни является, прямо по Лейбницу, наилучшей из возможных здесь и сейчас создаваемых. Ибо совершенство каждого живого существа заключается не в полной законченности его творения Творцом, а в способности самого творимого Творцом существа завершать свое творение».

Отношения Завета пронизаны взаимностью, пронизаны личной ответственностью сторон. Безличные, «надличные» структуры и ценности попросту выпадают из сферы их интереса. Но эллинский ум невольно навязывает иную повестку.

Подмена личного Бога безличным «бытием» особенного наглядно просматривается в ответе на вопрос Сократа в диалоге Евтифрон: «Почему боги любят добро - потому что оно добро, или потому оно добро, что его любят боги?»

Сам Сократ и вместе с ним вся античная философия отвечали, что «объективное» добро возвышается над «субъективными» существами: Боги, как и люди, любят добро, потому что оно добро.

Между тем, в иудаизме ответ всегда был противоположен. «Ни труп не оскверняет, ни вода не очищает, но так повелел Господь Всесвятой, и мы не вправе ослушаться Его повелений», - разъясняет темную природу ритуальной нечистоты р.Йоханан б.Закай.

«Добром» оказывается то, что любо Богу, а не свойственно природе. Бог не подстраивает Свою волю под то, что объективно выводится из самодовлеющего Ума. А вот рационализм в рамках Синайского откровения, как раз призван критически расценивать свое место.

Подхода этого порой придерживались также и некоторые христианские мыслители. Так, Дунс Скот писал: «Не потому Бог что-либо делает, что знает, что это хорошо, но потому что-либо бывает хорошим, что оно сотворено Богом».

И все же в основу христианской теологии положен «сбалансированный» подход: «Истины христианской веры, - пишет Аквинат, - не противоречат истинам разума. Хотя упомянутые истины христианской веры превышают возможность понимания для человеческого разума, невозможно, чтобы природные свойства разума противоречили христианским истинам».

На поверку эллинское умозрение обрело в христианской традиции тот же вес, что иудейское откровение.

Так, один из апологетов - Климент Александрийский (150-215), писал, что Иисус Христос «прежде чем явиться воплоти для спасения людей… подготовил весь христианский мир к этому спасению, дав иудеям Закон, а эллинам - философию»

Лев Шестов в следующих словах пишет об исходном альянсе церковного учения с греческой философией: «Философия оказывается, как у Гегеля, единой на всем продолжении ее тысячелетнего существования: греки искали того же, чего искали схоластики… Жильсон приводит суждение Климента Александрийского, что для ранней христианской мысли было уже два ветхих завета - библейский и греческая философия… Он же указывает, что средневековые мыслители считали дельфийское "познай самого себя" "упавшим с неба".

Не только Декарт, но и все великие представители новой и новейшей философии находились в тесной связи со схоластиками: Лейбниц, Спиноза, Кант и все немецкие идеалисты шли по руслу, проложенному схоластической мыслью. И для них, конечно, греческая философия была вторым ветхим заветом. Но без схоластики, которая умела соединить Библию и открытые Библией истины с истинами самоочевидными, добытыми греками, новая философия никогда не могла бы сделать того, что она сделала».

+Лев Шестов Сочинения в 2-х томах. Том 1. М. 1993 стр 517.

Отождествление Бога пророков с Умом философов привело к «смерти бога» в эмпирической жизни сразу же после того, как в жизни интеллектуальной исчезла необходимость в Его «гипотезе».

В эпоху модерна Творец стал выглядеть развенчанным «наукой» - подобно тому, как в древности боги народов выглядели развенчанными христианством.

Место сакрального

Что же в основе своей представляет собой религия, являвшаяся властительницей дум и сердец всех «до-модерных», «до-современных» людей?

Возникновение первых религиозных представлений (проявляемых в захоронении тел вместе с украшениями и инвентарем) обнаруживается уже у ранних Homo sapiens (100-70 тыс. лет назад), но оформленные культы появляются лишь в верхнем палеолите (40-12 тыс. лет назад).

Во всех случаях культы эти были связаны с анимизмом, с «обожествлением» живых существ, сопровождающимся их умерщвлением. В некоторых случаях, священных животных (тотемы) было запрещено употреблять в пищу, однако зачастую они все же умерщвлялись в рамках ритуальных жертвоприношений.

Что скрывалось за этой столь чуждой «современному» человеку практикой?

По-видимому, углубленное проникновение в диалектику жизни и смерти.

Действительно, живое предполагает мертвое, определяется по отношению к нему, держится его преодолением.

Биологическая жизнь, подразумевающая обмен веществ, одновременно является также и биологической смертью. В клетках непрерывно перерабатываются органические соединения, а сами клетки постоянно и полностью обновляются: клетки эпителия желудка сменяются каждые 5 дней, кожи каждые 10-30 дней. Обновление гепатоцитов занимает около года. Скелетные мышцы полностью замещаются за 15 лет, а сердечная мышца за - 20. Организм в такой же степени живет, в какой он умирает.

Более того, жизнь начинается с обособления, с границы, с клеточной мембраны, позволяющей с одной стороны наладить «внутреннюю жизнь», а с другой активно взаимодействовать со всем остающимся снаружи миром.

Живое существо характеризуется отделенностью от внешней среды, с которой оно с одной стороны тождественно по химическому составу, а с другой - отлично по способности активно с ней взаимодействовать. В отличие от среды, подчиненной жестким законам, живое существо, учитывая эти законы, организовывает собственное самобытное существование, авторствует и относительно себя и относительно среды.

С одной стороны «среда» используется живым существом, но с другой является для нее также и постоянной угрозой, в конечном счете поглощающей живое существо, как сказано «из праха ты вышел и в прах возвратишься».

И в этой отчаянной схватке индивидуальная жизнь, опознавая в среде свое другое, опознавая смерть, бросает ей вызов, ища в самой смерти… акт жизнеутверждения!

Противостоя среде, живое существо противостоит смерти, и предельной формой выражения этого противостояния - является животворящая религиозная практика. Живое существо живет не только тогда, когда оно «живится» другим живым существом, но и когда оно объективизирует его в жертвенном ритуале.

В книге «Завет и метафизика» Черняк и Роклин называют жертвенный культ «хитростью жизни» и в следующих словах формулируют его диалектику:

«Если жизнь понимается как забота о себе, т. е. как «нормальная» жизнь, то мы должны сказать, что жизнь не может быть жизнью, если она не может при этом быть не-жизнью, т. е. жизнью-вне-жизни. Другое жизни - это смерть. Следовательно, жизнь, уходящая вне себя, по ту сторону себя, уходит в смерть. Это жизнь, живущая в модусе умирания. Возвращение жизни к себе есть возвращение жизни к себе из жизни, живущей в модусе смерти. Это возвращение есть воскрешение - возвращение жизни к себе живущей в модусе жизни. «Нормальная» жизнь вершится ее непрерывным возвращением из смерти. А возвращение из смерти предполагает жизнь вне жизни, жизнь как непрерывное умирание».

«Отождествление жертвователя с жертвой означает, что смерть жертвы на алтаре воспринимается так же, как смерть на алтаре самого жертвователя. Тем самым, для самого жертвователя (или жреца) его жертва есть акт его собственного сакрального умирания. Это акт жизни, трансцендирующей саму себя, акт жизни, выходящей за пределы себя. И в этом смысле жертвоприношение - это акт самой жизни, берущей на себя ответственность за свое сакральное умирание…

Но эта его смерть - не просто конечная точка жизни. Эта смерть и есть то, чем жизнь живет, куда она идет, чтобы иметь возможность вернуться к себе. Именно эту порождающую жизнь смерть раскрывает, делает видимой, ощущаемой, присутствующей ритуал жертвоприношения.

Глубочайший смысл смерти для жизни человека таков, каким раскрывает его этот ритуал. Были ли люди бессмертны или смертны до неудачного трюка Прометея, они все равно жили, не зная смерти, не сознавая ее. В этом отношении они жили как маленькие дети и животные, но и как бессмертные боги, и, конечно же, жили они, как жили и живут все растения, грибы, лишайники и одноклеточные. Но участие в ритуале жертвоприношения предполагает участие в убийстве сакральной жертвы, и одновременно предполагает оно отождествление с этой жертвой и с ее смертью. Поэтому ритуал жертвоприношения открывает людям смерть как ту самую жизненную силу, которая дарует им жизнь.

В этом смысле они действительно стали смертными, сами для себя стали они смертными, и это в том смысле, что увидели, осознали они, что смерть входит в самую сущность человечности человека, в самую суть человеческой жизни как собственно человеческой.

Та, другая смерть, которая, обрывая жизнь, может или должна случиться с ними в некоторый роковой момент их жизни, здесь, в обряде жертвоприношения, обернулась тем, что конституирует каждый момент их жизни».

«Первичной (исторически) институцией, открывающей сакральную смерть, т.е. институцией, открывающей онтологическую хитрость жизни как хитрость, конституирующую саму же жизнь, явилась, по-видимому, институция сакральных жертвоприношений.

Беря на себя ответственность за функционирование этой институции, человек берет на себя ответственность за объективизацию сакральной смерти, за открытие ее жизнь-конституирующего значения. И тем самым он берет на себя ответственность за свою встречу со своим Божеством. И вот эта последняя практика как раз и получила имя религии. Центральной практикой этой активности, именуемой религией, ее центральным действом, является принесение жертвоприношения».

Таков общий смысл религиозных культов, утверждающих человеческую жизнь через смерть жертвенных животный, через приобщение к жизни цельного Космоса, предстоящего в облике сакральных живых существ. Такова общая логика жизнеутверждения, повсеместно открывшаяся человечеству еще в период его пред-исторического существования.

Религия Завета

Однако около четырех тысяч лет назад не многоликий Космос, а его единственный Создатель предложил Себя в качестве Истока, перекроив общую культовую логику народов.

На сей раз не человек, а само невидимое Божество инициировало общение, предложив союз с Собой. На сей раз не смертный человек в поисках бессмертия обратился к Космосу, а Творец обратился к смертному человеку, впервые поведав, чего Он ждет от него.

При этом выяснилось, что такова оказалась ставка творения. В нем - творении - решалась состоятельность Творца, в нем и поныне решается Его судьба!

В союзе, заключенном Творцом с Авраамом, а позднее с его потомками на горе Синай, воспроизвелся тот союз, который Творец заключил с первым человеком, создав его... по «Своему образу и подобию».

Но о каком «образе» может идти речь, коль скоро Творец, в отличие от творения, в отличие от многоликого Космоса, - образа не имеет?

Он как раз и создал этот Свой образ, сотворив человека.

В «Завете и метафизике» дается следующая оригинальная трактовка слов Торы (1:26), которые «можно перевести не фразой «Сотворим человека по образу Нашему» или «в соответствии с образом Нашим», а «Сотворим человека в качестве Нашего образа» и «Сотворим человека как Наш образ».

И все это в смысле: «сотворим Мой образ, и этим Моим образом будет человек». В этом последнем переводе оказывается, что человек и есть образ Божий в том смысле, что только с сотворением человека Бог обретает свой образ как свой лик.

В этом случае лик Божий и есть человек как смертное существо. Тогда прообраза человеческого облика вообще не существует. У человеческого лица вообще нет прообраза, потому что оно, лицо человека, и есть лицо Бога: Бог обретает Свой собственный облик только при сотворении человека. Внешность Бога, Его лицо - это особая смертная тварь - человек. Внешность Бога тварна, она сотворена, она есть тварь - человек. Человек не есть подобие Божьего лика, а есть он этот самый лик. Как внешность Бога эта тварь, разумеется, сакральна (человек сакрален), но «сакральный» означает избранный, причастный богослужению, жертвенный, а не подобный Богу. Человек сакрален именно как тварь, как существо смертное, телесное, а не как фрагмент бессмертного Духа Божества… Поэтому нам представляется, что логически более естественно понимать фразу «кидмутейну адам наасе», не как «сотворим (в смысле, тебя человек) по Моему подобию», а как «позволь нам (имеется в виду - Мне и тебе, человек, так сказать, в нашем с тобой теснейшем сотрудничестве) создать тебя как Мою внешность, Мое лицо, Мой единственный изначальный образ», ведь Сам Я совершенно истомился оставаться безликим».

В религии Завета, таким образом, животворящей жертвой оказывается сам, всецело посвященный Богу, человек. Он не просто стремится к «бессмертию», он понимает его как соучастие в творении, как критически необходимое Творцу подтверждение Его состоятельности. Религия завета - это в такой же мере человеческий культ Бога, в какой и божественный культ Человека.

Их «близость осуществляется не через подражание бессмертному Божеству, а через принесение себя в ту жертву Божеству, посредством которой Божество обретает Свою божественность. Не уподобление Богу, не подражание бессмертию составляет иудейская близость к Богу, а смертная жизнь, проживаемая в том модусе, в котором могут жить только смертные - в образе жертвенной смерти…» - читаем в «Завете и метафизике», - «Нет среди Божьих творений ничего более прочного и надежного, чем эта хрупкая смертная тварь, именуемая человеком. Только его смертная жизнь является точкой опоры жизни божественной. Только эта хрупкая смертная жизнь может нести на своих плечах эту непомерную ношу - ответственность за судьбу Божества. И потому эрос, т. е. та страсть, которая обеспечивает воспроизведение человеческих жизней, есть глубочайшая составляющая телесного богослужения.»

Смысл храмовых жертв

Итак, все сферы человеческой жизни всецело посвящены Творцу, а потому и «мелочно» охвачены ритуалом, охвачены благословениями повседневных нужд.

«Сакральные диетические правила есть базисные богослужебные правила, - пишут Черняк и Роклин, - они, так сказать, базисные правила телесного богослужения, или - богослужения смертного тела… Религия завета как религия непрерывного протекания жизни в модусе сакральной смерти, понятой как источник божественности Божества, не может быть «освобождена» от соблюдения библейских сакральных диетических правил. Ведь питание и есть базисная активность удержания жизни смертного тела как смертного».

Ну, а кровавые жертвоприношения, занимающие столь внушительное место в кодексе священного Закона? Каково их значение?

Какой, в самом деле, смысл могут иметь в рамках иудаизма жертвоприношения, если видеть в жертвенном животном божество категорически запрещено?

На иврите слово «жертва» («курбан») синонимично «приближению». Но как смерть животного может приблизить к Богу?

Можно сказать, что она не столько приближает, сколько защищает от смерти, неумолимо наступающей при таком приближении.

Многие люди, пережившие клиническую смерть, рассказывают о своей встрече со Светящимся существом, которое они отождествляют с Ангелом, или с Богом, и которое с любовью прослеживает вместе с ними всю их жизнь. Возвращающиеся к жизни, возвращаются раскаявшимися, возвращаются другими людьми.

Невольно возникает вопрос: почему бы Ему также вот не навестить каждого человека при жизни? Сколько роковых ошибок можно было бы таким образом предотвратить?

Ответ мы находим в словах, сказанных Всевышним Моше: «Ты не можешь видеть лица Моего; ибо не (дано) человеку видеть Меня и остаться в живых» (33:20).

Итак, усопшие души оказываются способны зреть Бога именно в силу того, что принадлежавшие им тела умерли.

Сыны Израиля опасались, что такая участь ждет также и тех, кто Его слышит: «И сказали вы: вот дал узреть нам Господь, Бог наш, славу Свою и Свое величие, и голос Его слышали мы из среды огня; сегодня мы видели, что говорил Бог с человеком, и тот остался в живых. И ныне, для чего нам умереть?» (Дварим 5:21).

Жертвоприношения подчинены этой же логике: встреча с Богом равносильна для человека смерти, но «для чего нам умирать?» Жертва принимает удар на себя.

Итак, Творец мира навещает живых людей средствами религии, навещает и наставляет их в рамках жертвенного культа.

Оговоримся. Религия Завета, разумеется, помимо ритуальной стороны подразумевает также и этическую, подразумевает столь чтимую Кантом «мораль».

Любовь к ближнему, почтение к Божественному образу в других людях представляет собой ядро человеческой состоятельности.

Как и сказано у пророка Йешайягу: «К чему Мне множество жертв ваших? - говорит Господь. - Пресыщен Я всесожжениями овнов и туком откормленного скота; и крови быков и овец и козлов не желаю Я… И когда вы протянете руки ваши, Я отвращу от вас очи Мои; и сколько бы вы ни молились, Я не слышу; руки ваши полны были крови» (1:10-16).

Но при праведном, при «жертвенном» состоянии духа именно культ осуществляет последний прорыв к Божеству.

Итак, приближение к Творцу влечет смерть твари, но в рамках культа вместо человеческой смерти наступает смерть жертвенного животного.

Согласно мидрашу, Авраам возложил Ицхака на жертвенного барашка и так заклал его, заклал вместо тела Ицхака.

Таким образом, разделяя общую заместительную «технику» жертвоприношения, религия завета полностью игнорирует ее языческий характер.

Со своей стороны Черняк и Роклин обращают внимание на то, что в отличие от языческих жертв, приношение которых предполагает прохождение трех фаз (очищение жертвователя, заклание жертвы и возвращение из сакральной области в профанную), иудейское храмовое жертвоприношение ограничивалось лишь двумя первыми фазами.

«В библейских жертвоприношениях, пишут Черняк и Роклин, - жертвователь/жрец никогда не возвращается в профанную сферу. Его жизнь остается на алтаре. Этот незавершаемый ритуал представляет всю еврейскую жизнь как сакральную смерть. Жизнь избранного навсегда остается в этой трансцендентной сфере - каждый момент этой жизни вершится на алтаре. Библейский незавершаемый ритуал жертвоприношения (ритуал, лишенный своей третьей, завершающей фазы) точно соответствует тому факту, что в религии завета сакральная смерть уже не может быть представлена как дискретный эпизод, а представляет она собой постоянный конститутивный аспект жизни человека завета».

Таким образом, кровавый храмовый культ является интегральным элементом религии завета, и иудейская традиция настроена на его возобновление в собственно мессианский период.

И тем не менее, вопросы остаются.

Эстетический диссонанс

В «Морэ невухим» (3:32) Рамбам (Рабби Моше бен Маймон, 1135-1204) утверждает, что приношение жертв не к лицу трансцентентому Богу, и объясняет их установление теми же мотивами, что и изменение маршрута исхода, о котором сообщается в главе «Бешелах»: «…когда отпустил фараон народ, не повел их Господь через страну филистимлян, потому что короток этот путь - ибо сказал Господь: "Не передумал бы народ при виде войны и не возвратился бы в Египет". И Господь повернул народ на дорогу пустыни к Тростниковому морю…» («Шмот», 13:17, 18).

«Из опасений, что не смогут их тела, - пишет Рамбам, - по природе своей вынести все тяготы пути, Господь заставил их свернуть с прямой дороги, которая была намечена изначально, на другой путь, чтобы Его первоначальное намерение было все-таки выполнено.

Подобным образом дело обстоит и с законом о жертвоприношении. Не способен человек, который был воспитан в рабстве, вдруг очистить свои руки от грязи, встать и сразиться с великанами. Также по природе своей он не способен, получив воспитание среди языческих ритуалов, внезапно отвергнуть их… Подобным образом и эта часть Торы [законы о жертвоприношениях] была Божественной хитростью, для того, чтобы люди могли продолжать совершать те виды ритуалов, с которыми они свыклись, чтобы с их помощью пробудилась вера, являющаяся первостепенным Божественным замыслом… Так принесение жертв стало вторичной целью, а молитвы и тому подобное стали причисляться к видам служения наиболее близким к изначальному и непреложному замыслу».

Итак, жертвенный культ Рамбам признал бессмысленным и «второстепенным», а осмысленным и «первостепенным» видом служения счел молитву.

Критерием «осмысленности», нужно думать, выступила эстетика: сравнительно с ласкающими слух песнопениями, умерщвление животных выглядит непривлекательно. Однако эстетический диссонанс теряет всякое значение, если обращаться к собственно содержательным критериям, которые предвосхитил тот же Рамбам.

«Снисхождение Божие, - продолжает Рамбам, - побудило Его не давать нам повеления отрешиться от всех этих разновидностей служения, оставить и упразднить их. Ведь это было бы равносильно тому, как если бы в наши дни явился пророк, призыundefinedвающий всех служить Господу, и возвестил: «Господь велел, чтобы вы не молиundefinedлись и не постились, и чтобы не обращались к нему за помощью в час беды. Но пусть поклонение ваше будет мыслью, а не действием».

Но дивное дело, через шесть столетий пророк, назвавший молитву предрассудком, действительно явился и был услышан!

«Молитва, - писал Кант, - мыслимая как внутреннее формальное богослужение и поэтому как средство умилостивления, есть суеверная иллюзия, ибо это лишь провозглашенное желание по отношению к Существу, которое не нуждается ни в каком разъяснении внутреннего убеждения желающего. Молитвой, стало быть, ничего не совершается, и, следовательно, не исполняется ни одна из обязанностей, которые для нас обязательны как заповеди Божьи. Сердечное желание стать угодным Богу во всем нашем поведении, т. е. сопровождающее все наши действия убеждение совершать последние как нечто происходящее на службе Богу, - вот дух молитвы, который в нас должен и может иметь место».

Кантианский символ веры эпохи Модерна прост и неотразим: «Все, что человек сверх доброго образа жизни предполагает возможным сделать, чтобы стать угодным Богу, есть лишь иллюзия религии и лжеслужение Богу».

Молитва, согласно этому символу, оказалась столь же «второстепенна», сколь и жертвоприношение. «Первостпенно» - лишь «поведение».

Однако, как мы помним, переход от натуральных форм религиозности к рафинированным не замедлил сказаться на состоянии духовного здоровья общества.

Дом Божий

Просветительское прозрение ожидаемо обернулось резким отчуждением от религии как таковой. Традиция стала стремительно терять позиции, и не удивительно, что век спустя Ницше констатировал смерть Бога (Gott ist tot).

Восставшая на руинах Иерусалимского Храма христианская цивилизация почти два тысячелетия считала себя флагманом Священной истории. Но уже к концу XIX века «крещеные народы» переродились в «общество потребления», неспособное поставить перед собой ни одной духовно осмысленной цели.

Духовная жизнь сохранилась, но стала кризисной и переместилась в частную «поведенческую» сферу, в лучшем случе в сферу искусства и экзистенциальной философии.

Бог Авраама, Ицхака и Йакова заместился в Европе «богом философов», который не слышит молитв и не спасает взывающих к Нему в час беды. Но Бог Авраама, Ицхака и Йакова при этом все же никуда не исчез.

В 1971 году Шломо Карлебах хорошо возразил Ницше словами песни «Од авину хай» («Еще Отец наш жив!»). Но еще в 1836 году Ганс Христин Андерсен написал притчу «Жив еще старый Бог», оспаривающую Ницше.

«Был воскресный день. На всем божьем свете царили радость и веселье, а в доме между тем поселились горе и нищета.

Средств у семьи делалось меньше и меньше, впереди ее ожидали только нищета и несчастье.

Все это уже давно тяготило мужа. Ныне же он даже стал заговаривать о том, что хочет наложить на себя руки.

Неудивительно, что жена его в конце концов тоже упала духом. Только ее печаль была совсем иного рода.

Увидев, что жена его опечалена, он молвил:

- Я не отпущу тебя, покуда ты не скажешь, что тебя мучит.

- Ах, дорогой муженек! Мне приснилось нынче ночью, будто старый Бог помер, а все ангелы его хоронят!

- Можно ли верить в такую чепуху! Откуда ты это выдумала? - ответил муж. - Разве ты не знаешь, что Бог бессмертен?!

Тут лицо доброй женщины озарилось радостью и, с любовью сжав обе руки мужа, она воскликнула: - Стало быть, жив еще старый Бог!

- Ясное дело! - ответствовал муж. - Можно ли в этом сомневаться!

Тут она обняла его, взглянула на него ясными глазами и молвила:

- Ах, дорогой муженек! Раз старый Бог жив еще, почему же мы не веруем в него и не уповаем на его помощь! Ведь он сосчитал каждый волосок на наших головах и ни один не упадет без его воли!

При этих словах словно пелена спала с глаз мужа; впервые за долгое-долгое время он улыбнулся и поблагодарил свою милую, благочестивую женушку за ту хитрость, с помощью которой она оживила его умершую, было веру и вернула ему надежду».

«Смерть бога» была божественной «хитростью», позволившей расширить и углубить религиозный горизонты.

Молитвословие, квалифицированное Кантом, как идолослужение, стало находить для себя «апофатические» формы:

Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» - сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди!
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади…
(Осип Мандельштам, 1912)

«Только этого мало» (Арсений Тарковский, 1967).

«Смерть бога» явилась последней глубиной того сокрытия Божественного лика, в условиях которого бремя бытия всем своим грузом обрушилось на плечи человека.

«Мужество быть» проявленное человеком постмодерна оказалось сродни жертвенному статусу человека завета.

Рав Кук говорил, что атеизм ницшеанского толка представляет собой не отрицание веры («кфира»), а ее укрепление («итгабрут шел аэмуна»); он находил, что атеизм очищает религию от идеологических наростов, налипших на днище традиции за ее тысячелетнее плавание (цитирую по памяти).

Препятствий для сочетания новой «зрелой» веры со старой - «детской» рав Кук, разумеется, не усматривал.

Но на путях сочетания этих вер, на путях возвращения просвещенного человека к традиции, не следует останавливаться на полдороге, т.е. ограничиваться синагогой/церковью и молитвой.

Возвращаясь к традиции, нельзя забывать о восстановлении Дома Божия, как сказано: «И приведу Я их к горе Моей святой, и возвеселю их в храме молитвы Моем; их всесожжения и прочие жертвы охотно приму на жертвенник Мой, ибо Дом Мой назовется домом молитвы для всех народов» (Иешайя 56:7).

Возражая Рамбаму, Ритба (р. Йом Тов Асевилли 1260-1320) объяснял, что древние люди неспроста пленялись жертвоприношениями: их влекла тяга к святости, искры которой как раз и извлекал культ Иерусалимского Храма.

Жертвенный культ, повсеместно отправлявшийся в древнем мире, являлся живым и непосредственным опытом общения с Космосом, с миром как целым. И Творец этого мира пожелал предстать в этом культе на равных, даже оставаясь за пределами этого мира.

Несравнимый ни с кем Творец мира Сам уподобил Себя богам народов, Сам назвал Себя «стоящим в общине богов, судящим среди божеств» (Тегилим 82:1), и Он не чурается соответствующих культовых почестей.

Не секрет, что вопреки сказанному, для многих молитвы и жертвы все же продолжают выглядеть антогонистами.

Между тем этот антагонизм (в основе которого лежит эстетический диссонанс) против восстановления Храма возражением не является. Строительство Храма - это отдельная, не связанная с жертвоприношением заповедь, и встречается не мало сторонников восстановления Храма, которые надеются, что служение в нем будет ограничиваться растительными жертвами.

И эту надежду следует признать весьма характерным признаком той теологии постмодерна, которая продолжает формироваться в наше время.

Трофейный культ

Вопрос этот уместно рассмотреть в рамках становления иудейского Храмового культа, который вполне сознательно ассимилировал языческие элементы, полностью их при этом преобразовывая.

Жертвоприношения патриархов не всегда, но преимущественно инициировались ими самими.

Но Синайский культ целиком и полностью был предписан Творцом: «И сказал Господь Моше и Аарону в земле египетской, говоря: Месяц сей для вас начало месяцев; первый он у вас из месяцев года. Скажите всей общине израильской так: в десятый день сего месяца пусть возьмут себе каждый по агнцу на семейство, по агнцу на дом. А если дом слишком малочислен для употребления агнца, то пусть возьмет он и сосед его, ближайший к дому его, по числу душ; по мере еды каждого расчислитесь на агнца. Агнец без порока, самец однолетний должен быть у вас; из овец или из коз возьмите его. И да будет он у вас в хранении до четырнадцатого дня сего месяца, тогда пусть зарежет его все собрание общины израильской в вечерние сумерки» (12:1).

Одновременно это жертвоприношение трактуется как глумление над религией египтян («отвратительно для египтян то, что мы жертвуем Господу» 8:22), и как суд над их религией: «над всеми богами египетскими произведу суд. Я Господь» (12.12).

Действительно, Агнец, являвшийся тотемическим египетским божеством (Амон), был повержен в полнолуние своего зодиака - зодиака Овна, равно как неделю спустя - в равноденствие - было повержено солнечное божество (Атон), символизирующееся колесницами, оказавшимися на морском дне.

В результате время празднования египетских божеств стало священной датой Израиля - Песахом, привязанным как к полнолунию («в четырнадцатый день месяца, в сумерки, - пэсах Господу»), так и к равноденствию («Соблюдай месяц Авив»).

Тысячелетие спустя аналогичной победой, и аналогичной абсорбцией языческих элементов сопровождался исход из Вавилона. На сей раз трофейными оказались имена двенадцати вавилонских богов, ставшие именами еврейских месяцев!

«Месяц сей для вас» (Шмот 12:2) - стал именоваться Нисаном!

Первый Храм вобрал в себя мудрость Египта, Второй - Вавилона и Ассирии. Из третьего - эллинского пленения в минимальных дозах была извлечена философия («Сказал рав Иегуда, сказал Шмуэль со слов рабана Шимона бен Гамлиэля: …Тысяча молодых людей учились в доме моего отца: пятьсот из них учили Тору, и пятьсот учили греческую философию» Сота 49-б).

Аналогичная картина предрекалась пророками и мудрецами также и по отношению к избавлению из четвертого - римского пленения, который продолжается и по сей день, и признается последним:

«Вот, наступают дни, когда не будут больше говорить: «жив Господь, который вывел сынов Израилевых из земли Египетской», а: «жив Господь, который вывел и который привел потомство дома Израилева из страны северной и из всех стран» куда Я изгнал их; и будут они жить на земле своей» (Йермиягу 23:7).

Этот исход ассоциируется с приходом Машиаха.

По мысли Маhараля («Нецах Исраэль») Машиах будет владеть эдомской премудростью в такой же мере, в какой Моше, выросший во дворце фараона, владел премудростью египетской.

Этот подход развил рав Кук, признавший светское еврейское государство в Эрец Исраэль Машиахом бен Йосефом, которому предстоит погибнуть и быть возрожденным Машиахом бен Давидом.

То, как светское еврейское государство возникло в 1948 году при Бен-Гурионе, и как оно рухнуло в 2021-22 годах при Бенете, Лапиде и Абасе - мы видели (правящая коалиция Кнессета 24 созыва была сформирована мусульманскими братьями, вступившими в сговор с еврейским парламентским меньшинством).

Но разве тогда, начавшееся в 2023 году Возрождение («Ткума») не должно сопровождаться собственно религиозными знамениями, подобающими приближению Машиаха бен Давида?

Вполне ожидаемо, чтобы нынешний этап избавления сопровождался извлечением искр не только из светских достижений Эдома, но также и из религиозных.

Требование это напрашивается с тем большим основанием, что христианство в такой же мере трансформировало еврейский Песах, в какой Еврейский Песах трансформировал египетский культ Амона. И круг этот буквально ждет того, чтобы его разомкнули, и замкнули в обновленном смысле.

Агнец Божий

Как возникла христианская пасхальная трансформация?

Согласно синоптической версии, в пасхальную ночь Йешу в сопровождении учеников поднялся на Масличную гору, где был задержан и на другой день казнен римлянами, по обвинению в претензии на Иудейский престол («поставили над головою его надпись, означающую вину Его: Сей есть Иисус, Царь Иудейский» МФ 27:37).

После того как его тело исчезло, а сам Учитель стал являться своим последователям, те заключили, что это был «исход» из гроба, т.е. Новая Пасха, которой предшествовало крестное жертвоприношение «Агнца Божия».

Заменив обожествленное жертвенное животное обожествленным жертвенным человеком (иудеем), христианство, сохраняя общую языческую структуру, привнесло в нее идею Творца.

Так Рим, разрушивший через 40 лет после того Иерусалимский храм, и тем самым упразднивший жертвы, заменил их так называемой «бескровной» евхаристией, «причащением» хлебом и вином.

К сказанному следует добавить, что последнее, окончательное избавление Израиля перекликается с первым - с исходом из Египта. Оно продолжает его, питаясь от него смыслами и знамениями, как сказано: «Как во дни исхода твоего из земли египетской, явлю ему чудеса» (Миха 7:15).

В мидраше Танхума сказано: «Все чудеса, которые были совершены ради Израиля в пустыне, в будущем совершатся на Сионе». «Чудеса и подвиги, которые Я в будущем совершу для детей, превзойдут те, что я совершил отцам» - утверждается в Мехилте де-раби Ишмаэль. Наконец, в трактате Рош-Ашана сказано: «В Нисане произошло избавление, и в Нисане в будущем произойдет избавление».

Заклание пасхального Агнца на Храмовой горе явится не только знаком избавления от египетского, но на сей раз также и знаком избавления от Эдомского рабства.

Итак, удостоверением исхода из четвертого пленения явится таким образом храмовое пасхальное приношение Агнца.

Технических и галахических препятствий для этого не существует.

Общественные жертвы, к которым относится пасхальная, могут приноситься даже при ритуальной нечистоте, в которой народ остается до приготовления пепла рыжей телицы.

Заклание пасхального агнца может совершить любой еврей, хотя для кропления крови требуется коэн. Место, на котором располагался жертвенник, известно и доступно.

Помимо этой галахической правомочности, для заклания пасхальных Агнцев не видится также и никаких моральных препятствий, никакого серьезного «эстетического диссонанса». Действительно, если общество не исключило из своего рациона мясные блюда, то почему должно быть сделано исключение именно для барашка, забитого на Храмовом дворе 14 нисана?

Итак, для возобновления Пасхальной жертвы недостает лишь соответствующего политического решения, которое прямым образом связано с духовным состоянием еврейского народа.

Между тем вопрос жертвоприношений в израильском обществе является достаточно щекотливым.

На возможность их возобновления нервно реагируют не только многие светские, но и некоторые религиозные евреи, причем даже те из них, которые являются горячими сторонниками восстановления Дома Божия.

Атрофия первичного религиозного чувства (синонимичного жажде заклания жертвенных животных), уже тысячелетия назад стала проявлять себя в нарастании эстетического диссонанса.

Не только современные иудеи, но и их предки, жившие тысячелетия назад, перестали понимать, что так тянуло древних людей к закланию жертвенных животных?

Поначалу жертвоприношения стали смущать иудеев в лице поклонения Баалам и Аштортам. Что находили люди в этом занятии, недоумевали они?

В Гемаре Сангедрин (102 б) рассказывается о том, как живший в VII веке до н.э. царь Менаше явился во сне составителю и редактору Вавилонского талмуда рабби Аши, жившему в V веке н.э., и разъяснил тому некую галахическую тонкость. Рабби Аши в какой-то момент выразил удивление, как такой знаток закона мог впасть в столь крайнее заблуждение и приносить жертвы иным божествам, причем даже в самом иерусалимском Храме?

На это Менаше ответил ему, что если бы он - рабби Аши, жил в его время и испытывал характерную для того века страсть к идолослужению, то он бы сломя голову бросился служить чужим богам.

Но если «чужим богам» в принципе немыслимо было служить бескровно, то Бог Израиля издревле находил массу ситуаций, в которых Он оказывался «пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота», в которых Он «не желал крови быков и овец и козлов»!

Во времена британского мандата с предложением восстановить Иерусалимский Храм выступал авторитетный раввин Хаим Гиршензон (1857-1935).

Но при этом он возражал против кровавых жертв. Р. Гиршензон считал, что их время навсегда ушло, что духовность, достигнутая современным человечеством, не в состоянии ужиться с примитивным древним служением.

Однако основатель религиозного сионизма рав Авраам Ицхак Кук спорил с ним. Он считал, что, когда истина иудаизма распространится по всему миру, и духовным законодателем станет Израиль, смысл храмовых приношений откроется всему человечеству.

В своей статье «Хазон цимхонут вэ шалом» рав Авраам Ицхак Кук показывает, что согласно Торе, в конце истории должны утвердиться идеалы вегетарианства. Однако на жертвоприношениях это, по его мнению, сказываться не должно.

Вместе с тем, в книге «Леневухей адор» рав Кук все же признает, что в период торжества вегетарианских идеалов кровавые жертвы могут показаться в такой мере неприемлемыми, что Сангедрин все же отменит их, ограничив служение растительными жертвами (Сангедрин компетентен приостанавливать предписывающие заповеди Торы).

Это согласуется с утверждением некоторых мидрашей, что в будущем («леатид лаво») сохранятся лишь благодарственные жертвы, являющиеся растительными.

Источник: https://meirtv.com/shiurim/shiur-4804/.

В свою очередь авторитетный израильский раввин Ицхак Гинзбург находит кровавые жертвоприношения полностью потерявшими силу. Ссылаясь на учение Любавичского Ребе, он утверждает, что в наше время искреннее раскаяние является необходимым и достаточным условием искупления.

Источник: https://www.youtube.com/watch?v=tAiAW4kgySE.

Ребе сравнивает жертвоприношения со средствами лечения, предлагаемыми Талмудом. Многие законоучители уже давно запретили обращаться к этим средствам, утверждая, что будучи целебными в эпоху Храма, в нашем поколении они не только бесполезны, но даже могут причинить человеку вред.

Со ссылкой на соответствующее поучение Любавичского ребе, рав Гинзбург применяет это отношение к жертвоприношениям.

По его словам, изменились сами люди, а тем самым жертвоприношение в наши дни становится не только излишеством, оно запрещено. Как и талмудические медицинские средства, жертвоприношения в нашем (критически удалившемся от святости) поколении не только не эффективны, но и неуместны.

Таким образом атрофия древнего религиозного чувства не только не смущает некоторых верующих, но представляется закономерным требованием времени.

В этом плане показательно отношение русскоязычного религиозного просветителя Пинхаса Полонского (заранее, впрочем, оговаривающего, что окончательное решение этого вопроса находится в компетенции Сангедрина): «Р. Кук полагал, что в начале восстановления Третьего Храма там будут обычные жертвоприношения, но потом постепенно ситуация изменится, и животные жертвоприношения будут отменены и заменены на хлебные… Я сам в прошлом считал, что жертвоприношения нужно восстановить, и особенно пасхальное жертвоприношение прямо сейчас (его можно приносить даже если нет Храма). Но потом постепенно стал менять свою точку зрения. Наиболее сильно (кроме изучения р.Кука) на меня повлияло "учебное жертвоприношение", которое проводил Махон аМикдаш (Институт Храма). Я в принципе поддерживаю деятельность Института, и сторонник восхождения на Храмовую Гору, но ввиду этой церемонии (которая, по замыслу организаторов, должна была приблизить людей!) - я почувствовал в своей душе такое сильное отторжение от принесения животных жертв, что задумался. И подумав (и изучив) понял, что правильнее будет без них».

Итак, доминантным в иудаизме остается мнение, что жертвоприношения будут возобновлены в Третьем Храме во всей своей полноте.

Но, как мы видим, вариант, при котором жизнь агнцев будет защищена на Сионе столь же надежно, как и в древнем Египте, также нельзя сбрасывать со счетов.

В этом случае, главными приношениями в Иерусалимском Храме станут вино и хлеб.

Такое - бескровное - замыкание литургического круга (соответствующее «суду над богами Эдома») так же осмысленно и допустимо, как и возобновление кровавого заклания.

Заговор поэтов

В завершении мне остается упомянуть, что определенным «судом над богами Эдома» явился роман «Мастер и Маргарита».

В предпринятом Булгаковом совмещении Вальпургиевой и Пасхальной ночей видится пасхальное осмеяние демонической составляющей европейской литературной традиции, видится, как «Мировой Дух сам закончил им самим задуманную великую поэму и превратил в одновременность последовательную смену явлений нового мира…» (Шеллинг).

В романе Умберто Эко «Маятник Фуко» рассказывается, как редакторы издательства «Фабрика Славы» для забавы придумали теорию заговора разбросанных в истории «магистров», съезды которых происходят раз в 120 лет («Диоталлеви быстро набросал следующую схему: Португалия, Англия, Франция, Германия, Болгария, Иерусалим - 1344, 1464, 1584, 1704, 1824, 1944»).

В частности, в этом романе «выясняется», что ни Шекспир, ни Сервантес не создавали своих произведений, а написал их на самом деле Роджер Бэкон - один из этих самых «магистров».

В романе переписывается история человеческого духа в соответствии с «планом», стирающим грань между действительностью и вымыслом и лишенным какого-либо вразумительного внутреннего смысла.

В самом «Маятнике Фуко» приводятся критические оценки этой теории заговора, как например: «Ваш план чудовищен… У Гомера множество смыслов, именно благодаря тому, что Гомер ясен, прозрачен. А твои розенкрейцерские манифесты не ясны и не прозрачны. Это утробное урчанье, а прикидывается речью. Сколько народу разбирало эту речь, столько раз находили в ней что хотели. В Гомере нету тайн. В вашем Плане тайны есть, да еще в нем полно противоречий. Поэтому тысячи дураков поверят в ваш план, их вера будет крепче меди. Выбросьте все, и поскорее. Гомер не мухлевал. Вы мухлюете. Вас послушаются все… Так как им говорили, что Бог загадочен и неизъясним, нелогичность - это именно то качество, которое, по их мнению, присуще Богу. Нелогичное для них означает - близкое к чуду… Мне не нравится, это плохая игрушка».

Итак, предложенный «Фабрикой славы» план «Мирового духа» лишен смысла, но зато пропитан всевозможной эзотерикой, опирающейся в первую очередь на каббалистическую диалектику древа Сфирот, которая в романе повсюду встречается и часто обсуждается.

Например, в связи… с автомобилями: «Вчера вечером мне в руки попались правила для водителей категории В. Возможно, причиной были сумерки, а может быть, ваш рассказ, но мне казалось, что эти страницы хранят в себе Нечто Другое. А если автомобиль существует лишь как метафора создания мира?… Прежде всего, карданный вал является по сути Деревом, к тому же эти слова одинаково звучат в итальянском языке. Итак, добавим мотор впереди, два передних колеса, сцепление, коробку передач, два шарнира, дифференциал и два задних колеса. Итого, десять наименований, как и десять сфирот».

Сама книга делится на десять частей, названных именами сфирот: «Кетер», «Хохма», «Бина» и т.д.

Шутка удалась. «Маятник Фуко» получил широкое признание.

Между тем, представленная в романе идея «заговора поэтов», раскрывающегося в диалектике древа сфирот, просматривается не только в шутку, но и… всерьез!

Да, читатель, Эко не обманул тебя, в европейской истории действительно имел место эзотерический заговор «мастеров», которые «собирались» раз в столетие под водительством Ангела Смерти!

Мне довелось совершенно нечаянно самому столкнуться с этим заговором.

Дело было так: в апреле 1988 года я посетил дом, известный по роману «Мастер и Маргарита» как дом «302-бис», где испытал исключительное в своем роде переживание, круто повлиявшее на всю мою дальнейшую жизнь.

Стечения обстоятельств казались странными, однако семь лет спустя - после того как я перечитал «Мастера и Маргариту» - они стали выглядеть в моих глазах более чем странными - совершенно фантастическими.

Я обратил внимание на то, что согласно странной фантазии Булгакова, Вальпургиева ночь накладывается в его романе одновременно и на еврейский Песах, и на христианскую Пасху, сплавляя три эти празднества в некое единое сакральное событие.

Действительно, знакомые нам по «Фаусту» обнаженные ведьмы и вечно опаздывающие брокенские гуляки правят «весенний бал полнолуния» («Ежегодно мессир дает один бал. Он называется весенним балом полнолуния»). Но «весеннее полнолуние» - это лишь другое название еврейского праздника Песах.

При этом свой бал мессир устраивает также еще и с учетом требований христианской пасхалии, т.е. с учетом недельного цикла: нечисть слетается на бал мессира в ночь с пятницы на субботу (Страстная пятница и суббота).

Однако описываемый в романе день не может быть ни пятницей, ни субботой, ни каким-либо другим днем недели, поскольку совмещение пасхальной и вальпургиевой ночей не может происходить не только «ежегодно», но вообще никогда, поскольку самый поздний Песах приходится на 25 апреля, а Вальпургиева ночь приходится на 1 мая. Полная фантасмагория.

Между тем я заметил, заметил нечаянно - по следам своего посещения «дома 302-бис» в апреле 1988 года, - что требования, предъявленные Булгаковым к его «балу», задают литературную мистификацию: то, что в эмпирическом мире не случается никогда, случается в «литературном воображении» приблизительно раз в столетие.

Это происходит в результате невозможности различить между Вальпургиевой и Пасхальными ночами (как евреев, так и христиан), невозможности различить между ними по их внешнему описанию, по их календарно-астрономической структуре.

Булгаков изобразил весеннюю полнолунную субботнюю ночь, которая в равной мере выглядит и вальпургиевой, и пасхальной (католическое пасхальное воскресение наступает сразу по истечении Песаха, а в диаспоре и вовсе совпадает с его вторым днем).

Но изображение это неумолимо выявляет весьма редкие «звездные», как я их назвал, годы, в которые такой оптический обман оказывается возможен.

Этими годами оказались 1988, 1836, 1768, 1616 и далее вглубь истории - истории европейской литературы, жизнь главных героев которой я принялся тщательно исследовать.

Оказалось, что обнаруженные мною «звездные годы» были драматическими, отчасти даже критическими для полусотни поэтов, писателей и философов.

После того, как я исследовал судьбы этих замечательных людей, мне не осталось ничего другого, как посвятить им роман, в котором демонстрируется, что история европейской литературы вдохновлена Мировым Духом («Воландом») и подчиняется диалектике Древа Сфирот.

В книге Зоар сказано: «Приди и взгляни, семью высшими днями сотворился Святой мироздание. И на них взрастил и построил миры. И против этих семи вышних дней, создал на земле семь истинных праведников, каждого против своего дня. И взрастил их каждого в поколении соответствующего ему. И они отцы мира. Авраам, Ицхак и Йаков, и Йосеф, и Моше, и Аарон, и Давид. И они именуются родителями, связанными с семью днями».

В своей книге «День шестой» я дал соответствующую интерпретацию европейской культуре, я предположил, что подобно тому, как в древнем Израиле посредством ее семи пастырей проступила истина, так же - на универсальном и одновременно дьявольском уровне - она проступила в секулярной европейской культуре, посредством семи ее пастырей - Пушкина, Гете, Шеллинга, Канта, Шекспира, Сервантеса и Данте.