Давным-давно, на закате своего туманного отрочества, я натолкнулся на книгу Хемингуэя «Фиеста (И восходит солнце)», на всю жизнь оставившую у меня неприязненное чувство, что я вляпался в какой-то антисемитский пасквиль.
Сюжет я довольно скоро позабыл, но неприятный осадок от прочитанного сохранялся. Всю жизнь я помнил свою подростковую обиду, помнил, что был задет, как мне показалось, антисемитской ухмылкой автора, представившего одного из своих героев - еврея Роберта Кона – полностью лишенным чувства собственного достоинства.
Как мне запомнилось, герой обучился боксу, для того чтобы уметь постоять за себя среди своих арийских друзей, но все равно не был способен завоевать их уважения.
Уже в зрелом возрасте у меня возникло намерение когда-нибудь перечитать роман, чтобы проверить в какой мере были адекватны мои травматические подростковые впечатления.
И вот, наконец, руки мои дошли до этого романа, оказывается, написанного ровно столетие назад - в 1926 году, и принесшего своему автору мировую славу.
Сюжет его таков: несколько друзей двумя группами выезжают из Парижа в Испанию, в Памплону - на ежегодную фиесту.
В составе одной группы трое: женихающийся к Брет Эшли Майкл Кемпбелл и прибившийся к ним еврей Роберт Кон, незадолго до того имевший с Брет краткий роман и продолжающий на что-то рассчитывать. Вечно раздраженный его присутствием Майкл в какой-то момент откровенно высказывается о неуместности его присутствия, но кулачный бой происходит не с Майклом, а несколько позже - с юным матадором Педро, которого страстно возжелала Брет, а также с другом Кона - Джейком Барнсом, устроившего им свидание.
Вот как описывает сцену побоища Майкл со слов Брет:
«Матадор держался молодцом. Он ничего не говорил, но после каждого удара подымался на ноги и потом опять падал. Кон так и не сумел уложить его. Потешно, должно быть, было.
— Откуда вы все это знаете?
— От Брет. Я видел ее утром.
— И чем это кончилось?
— Вот слушайте: Матадор сидел на кровати. Он уже раз пятнадцать падал, но все еще лез драться. Брет удерживала его и не давала ему встать. Он хоть и ослабел, но Брет не могла удержать его, и он встал. Тогда Кон сказал, что он больше не станет драться. Что этого нельзя. Что это было бы подло. Тогда матадор, спотыкаясь, пошел на него. Кон попятился к стене. «Так вы не станете драться?» — «Нет, — сказал Кон. — Мне было бы стыдно». Тогда матадор из последних сил ударил его по лицу и сел на пол. Брет говорит, что он не мог встать. Кон хотел поднять его и положить на кровать. Он сказал, что если Кон дотронется до него, то он убьет его и что он все равно убьет его утром, если Кон еще будет в городе. Кон плакал, и Брет отделала его, и он хотел пожать им руки».
Итак, первое отроческое впечатление не обмануло меня.
Но антисемитским романом я бы сейчас «Фиесту» не назвал. Во-первых, в сцене легко узнается наш родной Израиль, годами (за вычетом последних трех лет) юродствующий на международном ринге. Глупо пенять на зеркало.
А во-вторых, роман правдиво повествует также и о роковом взаимонепонимании Эсава и Якова, о полном несовпадении их поведенческих кодов, их ценностных ориентиров – зверолова и человека шатров.
«Фиеста» - это своеобразный Мидраш, произведение, остающееся совершенно непонятным, если его не рассматривать в контексте известной библейской истории, описанной в главе «Толдот». Вечные архетипы.
Все герои романа - прекрасны, ярки и одиноки, но одиночество Кона углублено стеной абсолютного непонимания того общества, к которому он всеми силами стремится принадлежать и мнит себя причастным. Столь же грустная, сколь и правдивая книга, как сказано, «вот народ живет отдельно, и среди народов не числится».
Магараль трактует слова Торы об «избрании евреев из всех народов» в том смысле, что от каждого народа Всевышний извлек что-то тому присущее и проинтегрировал в еврее.
Евреи роковым образом влюбляются во все народы, среди которых проживают, но обладая человеческой всеобщностью, они всегда в чем-то перекрывают коренную нацию. Любая еврейская ассимиляция отмечена этим зазором.
Ассимилированные евреи остаются обособленными в любом народе, с одной стороны претендуя являться его «авангардом», а с другой вечно демонстрируя ему свою чуждость.
Сложные чувства вызывает, например, тот факт, что авторами многих знаковых русских песен, ставших частью русского культурного канона, являются евреи.
Так «Русское поле», названное Родионом Щедриным «музыкальным символом Отчизны», создано Яном Френкелем (музыка) и Инной Гофф (слова).
«Ой, цветет калина» принадлежит Исааку Дунаевскому, «Катюша» Матвею Блантеру и Михаилу Исаковскому, «Журавли» Яну Френкелю, «Подмосковные вечера» Михаилу Матусовскому и т.д.
Удивителен роман «Фиеста» еще одной особенностью: столь подробным описанием употребления алкоголя, что поэма «Москва-Петушки» начинает выглядеть в некотором роде подражанием.
«Москва-Петушки», правда, сочинение, целиком посвященное пьянству, в этом его уникальность, но уникальность «Фиесты» в неправдоподобно огромной доле текста, посвященного возлияниям, по отношению к собственно событийной его части.
Я поручил ИИ проанализировать эту особенность романа. Вот что он ответил:
«Только прямые упоминания заказа, наливания и питья 5–10%.
Все сцены, где алкоголь присутствует как часть действия 15–25%.
Все эпизоды, происходящие в барах, кафе, ресторанах, гостиницах и на фиесте, где выпивка является частью атмосферы - 30–40%.
Я бы даже предложил такую условную шкалу «алкогольности» классических произведений:
1. «Война и мир» — 1/10.
2. «Великий Гэтсби» — 4/10.
3. «Фиеста» — 8/10.
4. «Москва—Петушки» — 10/10.»
Уже после того, как эта беседа с Gemini затерялась, я подумал, что предложенная им шкала на первом месте, в действительности, должна указывать Библию.
Вино упоминается в ТАНАХе относительно немного (179 раз), но без него Книга Книг совершенно немыслима. Это и знак благословения, и культовый напиток.
Злоупотребление вином, разумеется, осуждается, но смысловое сальдо несомненно положительное.
В частности наша недельная глава «Толдот» также содержит одну «алкогольную» сцену:
«И подступил Йаков к Ицхаку, отцу своему, и он ощупал его и сказал: Голос — голос Йакова, а руки — руки Эсава. И не распознал он его, потому что были руки его как руки Эсава брата его, волосаты. И благословил он его. И сказал он: Ты (ли) это, сын мой Эсав? И сказал он: Я. И сказал он: Поднеси мне и я буду есть от добычи сына моего, чтобы благословила тебя моя душа. И поднес ему, и он ел; и принес ему вина, и он пил».