Решение Шарона принять план «Дорожная карта» выглядит со стороны необъяснимым абсурдом. «Правый» Шарон как будто решил повторить все ошибки своих левых предшественников, но только уже после того, как выяснилась их цена. В связи с этим шагом у многих невольно возникает лишь один образ - Израиль дважды наступает на одни и те же грабли.
Оставим даже в стороне такие мелкие абсурдные детали, как продолжающиеся теракты при объявленном «прекращении огня», или освобождение террористов Шароном вместо их ареста Абу-Мазеном. Главная нелепость состоит в том, что мы заранее знаем: единственное, до чего можно «додавить» наших «палестинских партнеров» в рамках этого плана, так это до той имитации преследования террористов, которую мы уже наблюдали на протяжении семи «тучных лет мира» (с 1993 по 2000) и цену которой мы хорошо знаем.
Что же касается решения Шарона признать палестинское государство, так оно и вовсе ничего кроме досады не вызывает. Отдал даром козырного туза. Зачем он это сделал? Почему он отказался от позиции, которую отстаивал раньше с завидной последовательностью: прекращение террора должно предшествовать любому политическому шагу Израиля?
Председатель местного совета Биньяимин Пинхас Валерштейн считает, что Шарон поддался давлению. Разумеется, невежливо говорить президенту США: «Нет». Но ведь ничего другого кроме этого чувства неловкости на Шарона не давит. Эмбарго США против Израиля не введут, десант свой на пляжах Тель-Авива не высадят.
Наконец, мы прекрасно помним, что на протяжении последних лет Шарон мог отстаивать свои требования, казалось бы, и в гораздо более тяжелых условиях.
Одновременно следует заметить, что при том, что абсурд происходящего сегодня столь же зрим, как и во времена Норвежского соглашения, Шарон не наталкивается на серьезное сопротивление правых. Создается впечатление, что они настолько не верят в возможность реализации этого плана, что просто не могут по-настоящему его испугаться и начать всерьез реагировать.
В этой связи невольно возникает ощущение, что если Шарон и уступил президенту Бушу, то только для того, чтобы тот сам убедился, что никто кроме ЦАХАЛа с ХАМАСом бороться не может и не хочет.
Трудно удержаться от мысли, что Шарон действительно решил предоставить возможность Бушу своими руками «поиграть» в урегулирование (согласовав с ним предварительно некоторые правила игры) для того, чтобы тот сам убедился, что «нерелевантными» в нашем регионе являются не только Рантиси и Арафат, но так же и Абу-Мазен с Дахланом?
Однако даже если это и так, то это трудно представить как простой «расчет». Во всяком случае, это такой расчет, который предполагает не только игру, но и искреннюю готовность к иному неблагоприятному исходу. Возможно, что Шарон руководствуется той глубинной политической мудростью, в отношении которой в Талмуде сказано: «Сердце царя в руке Всевышнего».
Это, разумеется, общая фраза. Сердца Рабина и Переса так же были в руке Всевышнего. А трудно найти политиков, которые бы изнасиловали здравый смысл в такой мере, как два этих нобелевских лауреата «мира».
Между тем в своем первом значении выражение «сердце царя в руке Всевышнего» предполагает именно вдумчивого политика, сообразующегося с действительностью, а не помыкающего ей. Политика становится продуктивной, когда властитель сознает свою связь с Промыслом, причем сознает не как свой произвол, а напротив, как отрешение от своего первичного политического стремления.
Нет сомнения, что Шарон искренне готов поделить Эрец Исраэль. Однако создается впечатление, что эту готовность он хочет использовать таким образом, чтобы при благоприятном стечении обстоятельств об этом разделении речь бы уже долго не всплывала.
В романе «Война и мир» Толстой постоянно возвращается к идее некоего исторического фатализма, который отдельный человек бессилен изменить. Истинная историческая личность должна, по Толстому, внимательно прислушиваясь к направлению исторического процесса, этому процессу посильно содействовать, но не предпринимать насильственных шагов.
Предельным антигероем, насильником провидения Толстой изображает Наполеона. Идеальным же воплощением глубокого политика, умеющего повивать родовыми схватками истории и мудро прислушиваться к ее ходу, Толстой вывел Кутузова.
Представленный в романе Кутузов понимает, что усилия людей тщетны, и что надо лишь следить за самим ходом происходящих процессов, чтобы жестче проучить того, кто историю насилует.
Кутузов поддается уговорам государя и соглашается дать французам сражение. Сам же он говорит князю Андрею перед битвой при Бородино: «Я думаю, что сражение будет проиграно, и я так и сказал графу Толстому и просил передать это государю».
Разумеется, Кутузов понимает, что нанесет врагу страшную рану, и именно поэтому соглашается дать это сражение. Но сам, по своей воле, он бы в него едва ли вступал.
Однако в одном случае Кутузов все же настаивает на своем. На совете в Филях фельдмаршал принимает решение сохранить армию и оставить Москву. Пожалуй, единственное решение, на котором он в силу своего положения настоял.
Сегодня реальный образ Шарона невольно наложился в моем воображении на литературный образ фельдмаршала Кутузова: почтенные умудренные жизнью седые генералы, которым на старости лет выпала честь решать судьбоносные вопросы своих народов.
Мне трудно удержаться от этой аналогии – Кутузов, отдающий Москву и Шарон, признающий палестинское государство.
Может быть, я и ошибаюсь. Может быть, Шарон банально уступает давлению и буквально пускает страну в расход. Но мне почему-то кажется, что говоря о праве палестинцев на свое государство, Шарон шепчет про себя что-то вроде тех слов, которые Толстой вложил в уста Кутузова: «Они будут еще у меня конину жрать!».