Когда правительство Аводы заключило соглашение с ООП, а оппозиция его самым решительным образом осудила, то большинство израилитян поддержало именно правительство.
Объяснить эту поддержку было нетрудно. По миру тосковали давно, а "шанс" ему был предоставлен ведь не кем-нибудь, а испытанным генералом, пользующимся широким доверием.
Однако многое изменилось с тех пор. Генерал этот, вызвавший своей политикой небывалый раскол в народе, пал от руки местного Робин Гуда, а правота оппозиции подтвердилась самым решительным образом: "освобожденные" территории "Палестины" превратились в базы для террористов, а тюрьмы автономии оказались не столько местами наказания для этих террористов, сколько местом их укрытия от правосудия.
Многое изменилось, однако массовая народная поддержка политики фатальных уступок, как ни странно, сохранилась. Согласно последним опросам Перес опережает Нетаниягу на 5%.
Причина, по которой сами левые политики и сегодня продолжают уверять, что тому шансу, который они дали миру, нет альтернативы, достаточно ясна: они сторона заинтересованная, им хочется сохранить и лицо и власть. Но как можно объяснить, что рядовые, боящиеся садиться в автобус граждане, продолжают поддерживать "мирный процесс"?
На мой взгляд, продолжающаяся массовая поддержка Переса уже после того, как политика его партии явственно провалилась, свидетельствует о глубочайшей мифологизации израильского сознания, о возникновении какой-то почти религиозной веры в новый безоблачный Ближний Восток. Но как этот миф, заглушающий мощный голос инстинкта самосохранения, вообще мог сложиться? Кто истинные жрецы этого нового культа?
По всем данным, израилитян, ориентированных влево (т.е. приверженцев новой религии) и вправо (т.е. "атеистов"), примерно одинаково. Во всех группах населения распределение между правыми и левыми окажется приблизительно таким же, как и в кнессете. Разумеется, есть дисперсия по происхождению, профессии, месту жительства, но в любом случае в любой группе населения, подобранной, например, по профессиональному признаку, и правые и левые будут присутствовать. Так несмотря на то, что среди иерусалимских профессоров процент левых и правых будет обратным тому, что у иерусалимских таксистов, заранее ясно, что в обеих этих группах будет представлен весь спектор политических мнений. И это понятно, ни администрация Еврейского Университета, ни администрация таксопарка не подбирает своих сотрудников в соответствии с их политическими взглядами.
Странный диссонанс наблюдается лишь в одной единственной сфере, причем как раз в сфере профессионально формирующей политические представления, а именно в сфере журналистики. Здесь человек с правыми взглядами воспринимается как профессионально непригодный. Создается устойчивое впечатление, что именно пресса является истинной жреческой кастой, ответственной за возникновение сверхновой ближневосточной религии.
Вполне точно подсчитано, что эфирное время, предоставляется правым политикам, меньше чем левым (3 к 7), а сами их выступления при этом нещадно урезываются. Однако "партийность" израильской прессы проявляется далеко не только в этом. Сам стиль подачи новостей (которые мы в отличие от прочих программ не можем игнорировать) является откровенно пропагандистским.
Так например, когда прошлой осенью Перес и Арафат денно и нощно переговаривались о том, как им до следующих выборов в кнессет покончить с еврейской мечтой о "едином Израиле" (а по меньшей мере половина израилитян следила за происходящим с содроганием и со слабой надеждой на то, что Арафат с Пересом все же разругаются), то журналисты обменивались в прямом эфире противоположными чаяниями. Они заламывая руки восклицали, что есть, есть "оптимиют", что еще не погибла их надежда, - надежда на то, что с еврейской мечтой на возвращение в Сион все-таки удастся покончить. Совершенно такая же картина повторялась чуть позже в репортажах из Уайтплантейшен, с израильско-сирийских переговоров.
Навязывание своих вполне частных эмоций всей, вынужденной слушать их нации - возможно, вполне невинная дикость, а не глубоко продуманный профессиональный трюк, но в любом случае его пропагандистский эффект огромен.
При всем том, что израильская пресса вполне профессиональна и живо реагирует на состояние общества, некоторое "мертвое пространство" ее эмоций постоянно сдвинуто резко влево относительно "среднеизраильского" эмоционального фона. Пресса создает устойчивое навязчивое впечатление, что левые взгляды - это "всеобщие", сами собой разумеющиеся, "естественные" взгляды, перед которыми правые взгляды должны оправдываться и отчитываться. Создается дикая ситуация, при которой здравый скептицизм вынужден постоянно извиняться перед воинствующим инфантилизмом в том, что ему, видите ли, "нечего предложить".
Создание эффекта "массовой поддержки" достигается самыми разными средствами. В любой студии вы почти всегда встретите соотношение правых и левых один к двум (и зачастую это даже не считая самих "нейтральных" журналистов), а не один к одному, как это реально сложилось в израильском обществе, уже критически оболваненном подобной пропагандой.
При этом не важно, какую пошлость будут выдавать приглашенные в студию левые политики и "интеллектуалы", и как мудро будет отвечать им правый оратор. Его слова телезритель все равно скоро забудет. А что останется? Останется одно устойчивое впечатление - веры в "новый ближний восток" придерживаются "все", скептицизм выражают - "единицы".
Журналисты всегда приезжают на правые демонстрации (во всяком случае на второстепенные) заблаговременно и покидают их вскоре после появления первых демонстраннов. Как правило после этого появляется краткое сообщение о "малочисленной акции", о "десятках" смутьянов. Аналогичные репортажи о демонстрациях в "защиту миру" всегда демонстрируются в выгодной перспективе исчет на них непременно ведется на "сотни" и "тысячи".
При этом если до убийства Рабина общий леворадикальныйфон и диспропорция в редставительстве правых и левых были, пожалуй,единственным ипризнакам и "жреческой" миссии израильской прессы, если до покушения все точки зрения, существующие в жизни, так или иначе находили свое представительство в средствах массовой информации, то после убийства ситуация еще более усугубилась и зачастую стала напоминать советскую.
Так, некоторые весьма широко распространенные взгляды практически совершенно перестали высказываться в эфире и на страницах газет. У же в первые дни после убийства контраст был разительный. На улицах (во всяком случае иерусалимских улицах) мне приходилось слышать главным образом выражение злорадства относительно очередной "жертвы мира", но в многочасовых интервью было представлено лишь общенациональное горе. Сам же убийца израильского премьера был превращен прессой в этакого еврейского Чикатило.
За весь вечер, который я провелв один из тех дней у экрана, в эфир пробился лишь один (!)интервьюируемый, высказавший мысль, бывшую на устах у половины израилитян: "Рабин лишь одна из жертв того процесса, который сам же он спровоцировал".
После убийства Рабина вся нация пустилась перепроверять свою совесть: долгое время вязанная кипа жгла головы своих верных носителей, ни в чем не повинный Ликуд растянул минуту своего политического молчания на несколько месяцев. Но журналисты увидели свою вину не в монополизации пропаганды, не в том, что своей всесторонней поддержкой "мирного процесса" и затыканием рта оппозиции они фатально радикализировали общество, а только в том, что... слишком много предоставляли трибуну для "экстремистов"!
В результате сложилась ситуация, при которой группа вполне благожелательных, профессионально компетентных людей совполне понятными, принятыми во всем цивилизованном мире взглядами, превращается в клан злостных растлителей нации.
Я не решаюсь давать советы относительно того, какие мерынужно провести, чтобы национально ориентированные политики и мыслители могли получить такую же трибуну, что и их оппоненты, но я твердо убежден, что задача эта не менее неотложная и актуальная для израильского общества, нежели даже война с террором.